Наконец назойливое гудение умолкает. Мы парим в воздухе молча секунду – всего секунду; в следующий миг перед нами уже земля и две бетонные опоры, поддерживающие насыпь. Между ними натянуто что-то вроде сетки; едва мы приземляемся, сетка переворачивается и опутывает шар. Тут же стоят люди, три женщины и четверо мужчин. Один, старик на деревянной ноге, совершенно голый. Рядом с ним женщина в белоснежной шубке и туфлях со сломанными «шпильками». Вместе они натягивают веревку, бегут к бетонной опоре, цепляют к ней стальной крюк. С другой стороны огромный толстяк и девочка подцепляют второй крюк к соседней опоре. Я стараюсь выпутаться из жесткой и прочной сетки: она сплетена из стальных кабелей, это защитное покрытие, каким накрывают здания во время взрывных работ в городе. Этим-то покрытием, словно ловчей сетью, люди поймали серебряный шар. Пленник бьется в ней, беззвучно мечется, пытается вырваться и бежать. Скрипят стальные крючья – но сеть прочна, прочны и веревки. Шар перестает метаться и изо всех сил рвется вверх, снова и снова пытаясь порвать стальную ячею. Веревки натягиваются, как снасти в бурю, сеть скрежещет от напряжения. От шара исходит тепло, нет, даже жар; но вдруг все обрывается. Рванувшись вверх в последний раз, уже слабее, он обессиленно падает наземь, и сеть вокруг него дымится и покрывается бурой ржавчиной. Четыре машины, похожие на танки, неподвижны: они потеряли голос, а с ним и смысл своего существования.
Женщина в белой шубке и толстяк подкатывают двухколесную тележку, стоявшую у дороги. Я бегу им на подмогу. Никто из нас не произносит ни слова. На тележке ацетиленовая горелка. Мы подтаскиваем ее к поверженному серебряному шару и включаем. Начинаем резать сферу, чтобы я – новое «Я», безмерное, бесконечно разнообразное, охватывающее весь мир – мог понять, что это такое и как работает.
За работой я – новое «Я» – задумываюсь о том, что происходит. Впрочем, само это слово не слишком уместно, ибо думаю я совсем не так, как прежде. Если уподобить мысль зрению, то всю предшествующую жизнь я мыслил как бы сквозь узенькую щелочку – а теперь стою на вершине горы. На любой вопрос, какой приходит мне в голову, тут же находится ответ, если только этот ответ известен какой-либо из частей моего «я». Я удивляюсь тому, что был избран для полета в небесах, спрашиваю себя, как возможно так точно рассчитать и силу моего прыжка, и скорость машины, и расстояние, но удивление мое длится недолго: в тот же миг, как об этом задумался, я уже
Не только все знания большого «Я» доступны мне теперь, но и все чувства. Потеря скрипки, из которой я не успел извлечь ни единой ноты, гнетет меня невыносимым горем; боль так велика, что ни пережитая опасность, ни лихорадочная работа не могут от нее отвлечь. Но, думая о своей боли, я ощущаю и чужую – многоголосую боль всех нас, столь странно соединенных во мне. Я знаю, что маленький мальчик в Америке, когда настал его час, бросился на гусеницы «танка», ибо большой разум – наш общий разум – рассчитал, что именно в этом месте и именно в эту секунду «танк» должен замедлить ход. Мне известно: этот мальчик по имени Генри страстно хотел жить, хотел как никогда раньше, ибо в последний час впервые перестал бояться и ощутил покой. Ему было больно умирать, а мне – большому «мне» – больно знать, что он мертв. Рядом с ним так же, без колебаний, принес себя в жертву еще один человек, Пол. Ему, наверное, было еще больнее – в последние минуты он думал о женщине, которую желал, которую мог получить за миг до превращения, но так и не получил. Столько людей гибнет в эти минуты по всему миру! И каждую смерть «Я» переживаю вместе с ними: это я умираю за рулем искореженной автомашины или в развалинах собственного дома, я, оглушенный, ползу прочь от огня и не успеваю уползти. Но и все они – раненые, умирающие – знают меня, Гвидо, и мою потерю. «Это нечестно, нечестно! – восклицают они, истекая кровью и умирая. – Ты не должен был так скоро потерять скрипку!» Все они со мной, все понимают меня и сострадают мне. Я не один! Я, Гвидо, больше не один, не один!!
Мы защищаемся отчаянно, не жалея сил, средств и собственных жизней, мы готовы все принести в жертву в этой битве, ибо никакая цена победы не будет слишком высока.
Мы о себе позаботимся. «Я» буду защищать «себя». Никто и ничто не помешает музыке Гвидо затопить «меня» и обогатить мир, а самому Гвидо – открыться для мира и обогатиться бесконечно и многообразно. Теперь мы умеем мыслить как никогда раньше, жить, как не жили никогда прежде; и эту новую жизнь стоит защищать так, как обитатели земли ничто и никогда еще не защищали.
