Слон затрубил и бросился на врага. Враг пытался укатиться на своих бесконечных гусеницах; но двигался он медленно и неповоротливо и далеко не ушел. Тремя ударами мощных хоботов и ног слоны снесли ему голову, перевернули на бок, а затем и вверх тормашками. Гул сменился оглушительной тишиной; еще несколько минут гусеницы беспомощно вращались в воздухе, потом остановились и они.
В Берлине против машины, возникшей неподалеку от прославленного зоопарка, тоже использовали слонов. Здесь было проще: ручные слоны просто выполнили команды.
В Китае проектор засел в горной расселине под железнодорожным мостом и оттуда принялся гудеть что есть мочи. Один старый хромой кочевник, с трудом поднявшись по скалам, вбил между рельсами два клина и сдвинул одну рельсу. На дороге в полумиле от моста машинист и кочегар локомотива, тащившего за собой смешанный пассажирско-грузовой поезд с четырьмя сотнями людей на борту, не обменявшись ни словом, покинули свои посты, взобрались на тендер и отцепили локомотив от первого вагона. В тот же миг в каждом вагоне кто-то из пассажиров нажал на стоп-кран. Поезд остановился – а локомотив промчался по мосту, перевалился через край эстакады и раздавил проектор, прежде чем инопланетная машина успела шевельнуть гусеницей.
На Земле Баффина группа охотников-эскимосов стояла и завороженно смотрела, как проектор удобно устраивается на непроходимом и неприступном леднике, поднимает рогатую голову и заводит в морозном воздухе свою песнь, предназначенную для четырех или пяти рассеянных по этому краю поселений. Долго ждать охотникам не пришлось: высоко в атмосфере над ними появилась мощная ракета «Атлас», снизилась и, прицелившись, выпустила по проектору небольшой серебристый «Хоук». «Хоук», маленький, да удаленький, с пронзительным воем спустившись с небес, описал широкий полукруг, чтобы сбросить избыточную скорость, и вонзился в проектор с точностью, о которой бомбардиры былых времен говаривали: «Засадил прямо между глаз!»
И дальше большинство проекторов уничтожали ракетами; лишь в густонаселенных районах приходилось применять иные меры. Больше всего жертв унес проектор в Бомбее – сто тридцать шесть жизней: здесь толпа просто набросилась на машину и голыми руками разобрала ее на части. А в Риме один-единственный человек уничтожил четыре машины и остался невредим.
Впрочем, точно ли невредим?
Да и остался ли он человеком?
Я, Гвидо, темными тропами и закоулками пробираюсь из города прочь, туда, где откроется мне волшебство скрипки. Ни одна живая душа не услышит, как я исторгну из нее первый звук: кто попробует подслушать, того я убью на месте. Убью любого, кто посмеет навредить моей скрипке, кто попытается ее у меня отнять. Этот город больше не увидит Гвидо, больше о нем не узнает; теперь ему предстоит жить без обреченной борьбы с музыкой… музыкой… Что это? Кто-то поет вдалеке, под серебряной луной – напевает хмельным голосом старинную песню. О боже! А теперь кто-то насвистывает на автостоянке. Остановись, прислушайся – и услышишь…
Я останавливаюсь, смотрю вниз, в долину, потом перед собою, на склон соседнего холма, и слушаю так, как не вслушивался никогда прежде; и вдруг делаю великое открытие, из тех, одновременно с которыми понимаешь, что это знают и всегда знали все, кроме тебя. Сколько раз я слыхал, как люди говорят: «поют провода», «музыкально журчит вода», «мелодичный смех»! Но все эти годы я сражался с музыкой – и не знал, не позволял себе ни расслышать эти слова, ни понять.
Но теперь слышу. Скрипка стала моей – и с ее появлением что-то во мне изменилось. Я слышу, как неумолчно поет этот город, даже во сне; знаю, что тихое пение струилось бы среди холмов, если бы Рима никогда и не существовало, и будет струиться, когда Рима не станет.
Словно у меня теперь новые уши, а с ними обновились и разум, и сердце. Утром, думаю я, когда проснется мир, я услышу… услышу… здесь мысль моя останавливается, пораженная размахом и величием того, что предстоит мне отныне ощущать.
Я иду в свое тайное убежище. «Студия Гвидо!» – думаю я и смеюсь. Строители нового шоссе отрезали участок старой, извилистой городской улочки, петлявшей вверх по холму. Почти на самой вершине холма стояли два домика, выстроенные так, как строят итальянские крестьяне: ставят четыре каменные стены, пространство между ними засыпают землей, сверху кладут гипсовый купол, когда гипс затвердевает, убирают землю. Такие домики могут стоять тысячу лет. Те два, о которых я знаю, почти скрылись под насыпью там, где шоссе взбирается на холм и, петляя и изгибаясь, спускается с него к соседнему холму. Эти домики я обнаружил однажды, убегая от полиции. Выскочил из полицейской машины, перемахнул через ограждение, бросился бежать вниз по насыпи, попал ногой в какую-то нору – а нора оказалась окном. Второй дом, стоявший за первым, полностью скрылся под землей, но их соединяет дверь. Две комнаты в холме – и никто не знает о них, кроме Гвидо.
