Тут Счастливчик Сэм выпрямился, на расслабившемся лице его проступило облегчение, и он с шумом осел на пол прямо под удавкой. Именно такую картину мне и хотелось увидеть. По поникшему лицу его струился холодный пот, руки были зажаты между колен.
– Вот так тебе и надо! – обрадовался я, подходя к нему. – Плати, подонок, и можешь умирать с голода, ожидая еженедельной зарплаты!
Он не пошевелился. Я подумал, что испуг еще не оставил его.
– Ладно! – продолжил я. – Возьми себя в руки, мужик! Ну как, довольно с тебя? Старикашка может вернуться в любую секунду. Вставай!
Он не шелохнулся.
– Сэм!
Он и не пошевелился.
– Сэм! – я схватил его за плечо. Он повалился набок. Сэм был мертв.
Я не стал ничего делать и какое-то время ничего не мог сказать. А потом произнес с безнадежностью в голосе:
– Ну, будет тебе, Сэм. Довольно, вставай, приятель.
Минуту спустя я неторопливо поднялся и направился к двери. Сделав всего три шага, я остановился. Со мной что-то происходило! Я потер рукою глаза. Да, действительно… вокруг становилось темно! Неяркое свечение лиан и цветов призрачного мира становилось все тусклее и исчезало. Такого со мной еще не случалось! Без разницы, сказал я себе в отчаянии, раз это происходит сейчас. Надо было выбираться отсюда!
Понимаете? Конечно, понимаете. Все дело было в зелье… в проклятом зелье из Лутылочной Бавки. Действие его прекращалось! И когда Сэм умер… оно перестало действовать на меня! Неужели это та цена, которую я должен заплатить за бутылку? Неужели так случилось потому, что я воспользовался своим даром для мести? Свет почти погас… а вот теперь и совсем погас. Я не видел вокруг себя ничего, кроме одного из дверных проемов. Но почему я вижу его? Откуда взялся этот зеленоватый свет, ложащийся на грязные дверные косяки? Вольфмейер! Надо убираться отсюда! Теперь я больше не видел никаких призраков, зато они видели меня. Я побежал. Я бросился через темную комнату и врезался в стену на противоположной стороне. Я отшатнулся, прижав пальцы к окровавленному лицу. И побежал снова.
Теперь меня ударила другая стена. Где же в ней дверь? Я вновь бросился бежать и опять наткнулся на стену. Отчаянно заорав, я побежал снова и споткнулся о тело Сэма. Голова моя угодила прямо в петлю. Она перехлестнула мою гортань, и шея моя с мучительным треском переломилась. Поколебавшись с полминуты, я расслабился.
Мертвый настолько, что мертвей не бывает. А рядом Вольфмейер давился от хохота.
Утром Фред обнаружил нас с Сэмом. Он увез наши тела в машине. И теперь мне приходится в качестве привидения торчать в этом проклятом старом доме. В обществе Вольфмейера.
Почему-то она с самого начала пожелала узнать о Крошке абсолютно все. До последней детали.
А его действительно звали Крошкой. Наверное, в ту пору, когда он еще был щенком, имя вызывало у всех улыбку умиления; потом смешно становилось совсем по другой причине.
Потому что со временем Крошка вымахал в огромного датского дога. Хвост у него, правда, остался необрезанным, зато во всем остальном… Гладкая лоснящаяся коричневая шкура, плотно облегающая могучую грудь и плечи. Громоподобный лай. Огромные карие глаза, сильные черные лапы.
И еще – у него было большое и доброе сердце.
Родился Крошка на острове Сан-Круа, одном из Виргинских островов, покрытом пальмовыми рощами и плантациями сахарного тростника. Остров постоянно обдувал ласковый ветерок, а травы тихо шелестели, когда сквозь них пробирался фазан или мангуста. Там встречались облюбованные крысами руины домов, построенных еще рабами; сорокадюймовые стены разделяли арки, сложенные из необработанного камня. Полевые мыши рыскали по пастбищам, а в ручьях резвились на солнце голубые мальки.
Словом, остров как остров. Как же на нем умудрился вырасти такой необычный пес?
Уже в раннем детстве Крошка усвоил много полезных вещей. Хотя и было-то в нем тогда – лапы да уши… Для начала он научился уважать все, что его окружало. Вертких, зловредных и бездушных скорпионов – вершины инженерной мудрости Природы: хватило одной-единственной попытки обнюхать увенчанный шинами хвост одного из них. Неожиданно повисшую мертвенную тяжесть в воздухе – она означала приближение урагана, и в доме начиналась полная катавасия, а его обитатели вдруг становились расторопными и покладистыми. Справедливость дележки – стоило ему только начать отпихивать братьев и сестер от материнского соска или кормушки, как его самого быстро прогоняли прочь. Крошка ведь был самым большим щенком в помете.
