Подняв голову, он увидел миниатюрную девушку лет двадцати пяти, отметил бесстрашное лицо и одинакового, что удивительно, цвета глаза и волосы – цвета чистого золота. А она разглядывала сорокалетнего мужчину, рабочий комбинезон, листовой электроскоп в его руке и ощущала себя незваной гостьей.
– Ой!
Тон, видимо, оказался уместный, поскольку он кивнул:
– Подержите.
Что уже можно было расценивать как приглашение. Она присела рядом и взяла инструмент точно, как он показал. Мужчина чуть отошел и постучал камертоном по колену.
– Что-нибудь происходит? – Хороший голос, такой притягивает внимание, и слушать его приятно.
Она опустила глаза на изящные золотые листочки под стеклом электроскопа.
– Расходятся.
Он постучал еще раз, и листочки снова разошлись.
– Сильно?
– Когда стучите, градусов на сорок пять.
– Пойдет, большего и не добьешься.
Из кармана охотничьей куртки он вытащил пакетик с известковым порошком и высыпал горстку на землю.
– Я буду ходить. А вы стойте на месте и говорите, насколько они разошлись.
Постукивая камертоном, он зигзагом обошел грушевое дерево, а она озвучивала: десять градусов, тридцать, пять, двадцать, не двигаются. И когда золотые лепестки раздвигались по максимуму, образуя угол в сорок градусов и больше, он насыпал еще горстку. В конце концов дерево окружил неровный эллипс из белых точек. Мужчина вытащил записную книжку, зарисовал и точки, и дерево, потом забрал электроскоп у нее из рук.
– Вы что-то искали?
– Нет, – ответила она. – То есть да.
Неожиданно она заметила на его лице мимолетную тень улыбки.
– В суде ваш ответ не посчитали бы удовлетворительным.
Она бросила взгляд на пустынный склон, которому вечернее солнце придало металлический отблеск: скалы, иссушенные жарой сорняки, пара деревьев и сад. Чтобы сюда добраться, нужно было проделать немаленький путь.
– Так и вопрос не из легких, – попыталась улыбнуться она, но разревелась.
Потом об этом пожалела и извинилась.
– За что? – не понял он.
Впервые ей пришлось столкнуться с его теорией «задай следующий вопрос» на практике. Это выбило из колеи. Как и всегда. Эффект мог оказаться лишь сильнее.
– Ну… обычно так явно, у всех на виду, выражать эмоции как-то не принято…
– Вы ведь выражаете. И кстати, не знаю, у кого не принято.
– После ваших слов я теперь тоже, наверное, не знаю.
– Тогда давайте правду. Какой смысл бродить вокруг да около? Все эти: «а вдруг он решит…», «а вдруг он подумает…». Вы скажите, а я уж подумаю то, что подумаю. Или, если хотите, спускайтесь вниз, только молча.
И так как она не двинулась с места, он добавил:
– Попробуйте сказать правду. Если это важно – а важные вещи всегда простые, – то будет не сложно.
– Я скоро умру! – выкрикнула она.
– И я тоже.
– У меня в груди опухоль.
– Пойдемте в дом, я все улажу.
Он молча повернулся и зашагал через сад. Дико ошарашенная, одновременно возмущенная и полная безрассудной надежды, она на секунду замерла, умудрившись выдавить недоверчивый смешок, наблюдая, как он уходит, а потом поняла (когда только решилась?), что бежит за ним. На краю сада они поравнялись.
– Вы врач?
Казалось, он не обратил внимания, что она замерла, что потом побежала.
– Нет, – ответил он, не сбавляя шаг, словно не замечая, как она снова остановилась, покусывая губу, затем снова ринулась его догонять.
– Наверное, я совсем с ума сошла, – бросила она уже на садовой дорожке.
Она обращалась к себе, и, должно быть, он это понял, так как ничего не сказал в ответ.
Сад украшали буйно разросшиеся хризантемы и пруд, в котором она заметила мерцание плавников пары «красных шапочек», только не золотых, а серебряных, – таких гигантских экземпляров она не встречала. Потом – дом.
В саду начиналась веранда с колоннами, а оставшаяся часть здания – стены которого сложно было назвать просто каменными – располагалась прямо в горе. Дом стоял на склоне горы, встроенный в нее. Горизонтальная крыша частично лежала на выступающей части скалы. Утыканная гвоздями дощатая дверь с амбразурами щелей оказалась распахнута, приглашая их (все равно больше никого рядом не было) войти. А затворилась абсолютно бесшумно, создавая более весомый контраст с внешним миром, чем если бы лязгала защелка, щеколда, задвижка или замок.
Прислонившись спиной к двери, она смотрела, как он пересекает небольшой дворик, в середине которого располагался застекленный со всех пяти сторон атриум под открытым небом. Там росло дерево – кипарис или можжевельник, – скрюченное, искореженное, с кроной, сформированной в стиле, который японцы называют бонсай.
– Вы идете? – позвал он, придерживая дверь позади атриума.
– Бонсай не бывает четыре с половиной метра, – сказала она.
– Как видите, бывает.
Она медленно прошла мимо дерева, разглядывая.
– Как долго он у вас растет?
– Половину моей жизни. – В его тоне засквозило удовлетворение.
