Ему было тут с ней одиноко. Однажды откуда-то из степи налетел табун диких лошадей с развевающимися гривами. Йори галопом умчался вслед за сородичами, стуча копытами так, что звенела земля. Весь долгий счастливый день Йори бегал наперегонки с ними, катался по земле среди пахнущих теплом трав и однажды умчался с новыми друзьями так далеко, что пропал из виду, так что Эл-Ит уже решила — не вернется совсем. Но он все же вернулся, один, в сумерках, и она увидела, что бедняга опечален и хотел бы остаться со своими единоплеменниками. Но Йори ткнулся своим мягким носом в ее шею в знак приветствия и терпеливо улегся, потому что с востока уже налетел ветер, и пришло время дать хозяйке укрытие на ночь.
Шли дни.
Однажды вечером, когда уже стемнело, вдали, на другом берегу ручья, Эл-Ит увидела человека, и он показался ей похожим на Бен Ата. Она перешла ручей по камушкам, побежала вверх по берегу навстречу мужу, он был по ту сторону границы. Но остановилась — плотность воздуха не позволила ей бежать дальше, и поняла, что этот человек не мог быть Бен Ата — уж слишком худой, отчаявшийся, да и во внешности ничего флегматичного, быкообразного, характерного для короля этой болотистой зоны. Но ее так потянуло к нему, что Эл-Ит поняла — перед ней все же Бен Ата. Их разделяла невозможность встречи, они стояли и во все глаза смотрели друг на друга, потом она позвала:
— Бен Ата!
И он, выждав некоторое время, в ответ хрипло прокричал:
— Эл-Ит!
Они не узнали голосов друг друга, вспомнили только взаимное раздражение от своей первой встречи. Но все же не уходили от границы до наступления темноты, когда стали видны только тени.
Эл-Ит больше не окликала мужа, и он не звал ее, но позже выяснилось, что оба много часов простояли, вглядываясь во мрак. Когда резкий ветер стал невыносимым, она вернулась к своему ручью, под теплый бок коня. В ту ночь Эл-Ит почувствовала внизу живота слабое трепыхание, — значит, ребенок все-таки был. Она приложила руку, определяя место, приветствуя малыша и одновременно испытывая противоречивые чувства.
А Бен Ата раздирали не менее противоречивые желания с того самого момента, как они расстались на границе, — он не знал, хочет ли ее возвращения или нет, но как только увидел там, в полутьме, буквально тень женщины в пламенно-желтом платье, в душе его произошел какой-то переворот: король Зоны Четыре тут же поскакал назад в лагерь, по пути обогнув павильон, где провел все эти дни, так же мало, как и Эл-Ит, сознавая, сколько протекло времени, и снова почувствовал, что из-за нее лишился здравого смысла. Но, оказавшись опять в своем лагере, в своей палатке, с Джарнти и другими офицерами, которые тактично его приветствовали, Бен Ата почувствовал, что его охватило, совсем как в павильонах…
Дабиб, стиравшая белье в большом чане у задней двери своего домика, увидела, как Бен Ата перепрыгнул штакетник и большими шагами решительно направился к ней, как будто собирался перевернуть и ее, и чан с водой, и таз с мокрым отжатым бельем. Король остановился перед молодой женщиной и, взяв ее рукой за подбородок, заглянул в глаза, внимательно рассмотрел все лицо. При этом хмурился от напряжения, проводя какие-то свои сравнения. Дабиб это поняла, но не рассердилась. «Вот бедняга, несладко ему пришлось», — думала она, сохраняя на лице улыбку, но за гладкими смуглыми щеками и трепещущими веками скрывались ее истинные мысли. «Гм-м-м. Ничего, перетопчется», — решила она, когда Бен Ата, не извинившись, развернулся и направился прочь. И она втайне улыбнулась, мысленно поздравив Эл-Ит, представляя себе, как та сможет воспользоваться отчаянием и злостью этого мужлана.
Но Бен Ата просто не мог больше выносить этого смятения. Наступила пора новой кампании. Он лихорадочно затребовал к себе последние донесения со всех границ и обнаружил — конечно, ничуть не удивившись, — что наблюдаются перестрелки на границе с Зоной Пять.
— Пора дать им урок, — пробормотал он, присовокупив все прочие ритуальные и принятые магические формулы, и отправился в офицерскую столовую, чтобы обсудить все с окружающими и немного накалить обстановку.
Его подчиненные, как обычно, пришли в восторг от объявления новой войны. А Бен Ата тем временем сидел в своей палатке, думая об Эл-Ит, о ее презрении к нему, обо всех своих войнах и кампаниях. Вспомнил о последней — и впервые в жизни подумал о мертвых и раненых, потому что до сих пор его никто даже не натолкнул на эту мысль.
Бен Ата не мог отменить эту кампанию, потому что солдаты сочли бы его слабым и нерешительным, но также не мог он и сделать честное заявление — выехать перед всей своей армией и «пройти через всю эту говорильню, заварить кашу и ждать, как все это будет тянуться днями, неделями, пока не закончится». Эти мысли он счел предательскими и испустил какое-то подобие приглушенного злобного рева, который услышали все дневальные. Но они только обменялись взглядами, молчаливо сойдясь во мнении, что сейчас даже шептаться рискованно для жизни.
