Бумаги, бумаги, бумаги. Разбирать бумаги, подписывать бумаги, читать бумаги было единственной страстью этого нестрастного человека, его прочнейшей опорой, важнейшим содержанием жизни. Бумаги, аккуратно сложенные на столе, внушали иллюзию, будто и держава его столь же упорядоченна. Люди лгут и притворяются — документы же, как полагал император, лгать и притворяться не умеют. При личном общении с министрами и дипломатами он мог порой увлечься и сказать лишнее, о чем потом сожалел, но изменить ничего уже не мог. Сидя над бумагами, можно было хорошенько обдумать всякое слово, всякий шаг, взвесить все «за» и «против» и выбрать лучшее из решений. Где бы он ни был, в Вене или Бад-Ишле, в Шёнбрунне или в Лаксенбурге — везде он с самого утра занимался бумагами, не прекращая этих занятий даже в дороге: подобно Филеасу Фоггу, чье удивительное кругосветное путешествие взбудоражило всю Европу несколько лет спустя, император Австрии даже в поезде не смотрел в окно, не развлекался сменяющимися видами, а сидел над бумагами, разбирая дела. И недавно, в Вероне, пока войска его истекали кровью, терпя поражение под Сольферино, — Франц-Иосиф за письменным столом рассматривал дела; уже упомянутое свидание с Наполеоном в Виллафранке было ему особенно неприятно тем, что отвлекло от бумаг. Бумаги вызвали и первую размолвку в его вообще-то не удавшемся супружестве; даже когда он, по собственному выражению, был счастлив и влюблен, как молоденький лейтенант, он не позволил отвратить себя от своего, как ему казалось, долга; и для его нежной, слишком, пожалуй, женственной Сиси было неприятным сюрпризом, холодным душем и горьким разочарованием, когда молодой супруг после первой брачной ночи поднялся в четыре утра и отправился в кабинет заниматься делами. Он не оставлял этих занятий, даже когда из Франца-Иосифа превращался к графа фон Хоэнэмз, под каковым титулом он скрывал свое величие, выезжая инкогнито за границу. Разбирая бумаги, он в полной мере был самим собой, тогда он был повелитель, верховный арбитр, высочайший бюрократ империи. В делах, ежедневно подготавливаемых для него, сосредоточивалась вся жизнь его народов, и он решал эти жизненно важные вопросы или откладывал их «ad acta».
Франц-Иосиф испытывал счастье, когда находил утром на своем столе большую стопку дел; если же дел было меньше — он тревожился, ему становилось не по себе. Тогда он бомбардировал свои учреждения депешами с требованием прислать ему больше документов. Документы хранили истину. Этому он до недавних пор верил безоговорочно. Однако горькие события последних месяцев, позорное поражение его войск, беседа с Наполеоном III, язвительные намеки и интриги эрцгерцогов — все это пробудило в нем подозрение, что истина, пусть бесспорно правдивая, специально приготовляется и подбирается для него, что чиновники передают ему на подпись только то, что им самим желательно решить, и утаивают все, что они не хотели бы показывать императору.
Вот любопытный и обеспокоивающий факт — он уже часто замечал это: в дни аудиенций, когда он принимал своих подданных, или в Альпах на охоте, или в то время, когда он страдал насморком или бронхитом (а это часто случалось зимой: дворцовые покои невозможно было как следует протопить), — стопка дел на его столе делалась куда тоньше, чем в более свободные дни и в дни, когда он был совершенно здоров. Как объяснить это? Мысль, что жизнь его империи настолько зависит от расписания его рабочего дня, что когда императору некогда заниматься делами, то и вся жизнь в австрийской державе тотчас учтиво-автоматически приостанавливается и происходит гораздо меньше конфликтов, которые подлежали бы монаршему суду, — такая мысль была, конечно, весьма возвышающа, но Франц-Иосиф был не настолько наивен, чтобы поверить в нее.
Не только количество — менялось и содержание бумаг. Иной раз оно было до того серым, скучным, что государь, обеспокоенный, хватался за перо и посылал в свою министерскую канцелярию такую, например, депешу:
«Уже три дня не получал дипломатической почты! Ф.-И.».
Он очень любил телеграфировать и прибегал к услугам этого хитроумного изобретения даже тогда, когда адресат находился в том же доме, то есть во дворце.
А случалось, что содержание документов было так удивительно, что Франц-Иосиф только головой качал. Вот вчера на его столе очутилась очень странная бумажка — четырехнедельной давности рапорт некоего обер-лейтенанта Гафнера из Двадцать пятого пехотного полка о том, что на товарной станции Штадлау содержатся на складе тонны проросшего зерна и пришедшего в негодность сахара и что вместо каких-либо мер — хотя бы для частичного спасения указанного провианта, — на склад только ежедневно высылают караульных.
