Вспоминаю вчерашние слезы Эвы, и меня аж всего передергивает. Смотрю на стол — даже осколки всё еще там.
«Проклятые осколки! Проклятый кот!» — ору про себя.
Мне хочется взять этот стол и вышвырнуть в окно, хотя для такого финта он слишком большой.
Если бы не это керамическое убожество, мы с Эвой еще вчера помирились бы… Она не обиделась бы на меня так сильно, не пожелала бы разорвать помолвку. А теперь моя невеста — моя любимая невеста! — с ранами на лице в больнице.
— Почему не прибрали?! — рычу, глядя на весь этот беспредел.
Нажимаю на кнопку вызова горничной.
Ко мне является какая-то новенькая, не знаю ее имени.
— Пригласи мне Марину! — рявкаю зло.
Горничная тут же исчезает. Вместо нее со скоростью звука появляется домработница.
— Что прикажете, Лев Владиславович?
— Почему спальню не прибрали? Надоело здесь работать? Или контролировать чистоту в доме больше не входит в ваши обязанности?! Так я вам ваши обязанности заново распишу!
Она смотрит на меня круглыми глазами, прямо как Эва недавно.
— Лев Владиславович, так вы же сами приказали: не сметь заходить в спальню…
— Я приказал?! — Моя бровь ползет вверх.
В этот момент вспоминаю, как поднимался сюда вчера перед тем, как начал разбираться со Снегирьком, встретил Марину, которая зачем-то шла к Эве.
«Не смейте заходить в спальню!» — рявкнул зло.
Да, действительно... Сам приказал… и забыл. Так что, выходит, никто не виноват, что спальню не прибрали. Только я.
Мой взгляд падает на несчастные осколки.
Мысленно представляю, как керамический кот, будучи еще в целом состоянии, достает телефон, собирает кастинг актеров для проверки моей невесты, как оставляет одну в ресторане, чтобы к ней проще было подкатить. Он же маринует ее полнейшим безразличием и потом он же крошится прямо на столе и заставляет ни в чем не повинную хозяйку врезаться в осколки лицом.
Как ни крути, такое керамическому зверю не под силу, каким бы коварным он ни был. Кот ни при чем — ни в целом состоянии, ни в разбитом. И отец в данном случае не виноват, я сам придумал устроить Эве проверку.
Я виноват. Я… Я!
Я — взрослый человек, мне давно никто не указ, и это был мой выбор — не доверять невесте. Я мог постараться решить вопрос как-то по-другому, не травматично для нее, но сделал то, что сделал. Позволил Ванштейну влезть в самые важные в моей жизни отношения. Результат на лицо… Эвы. Ведь это ее лицо пострадало.
Надо как-то с ней помириться, наладить мосты. И я это сделаю, не будь я Лев Величаев.
Глава 29. Новая жизнь, старые страхи
Тот же день:
14:00
Эвелина
— Ты собралась? Пойдем! — командует Лев.
Ни «здравствуй» или «привет»… ничего подобного. Лишь короткое «ты собралась?». Хотя я удивлена уже самим фактом его визита, думала, Лев пошлет за мной Семёна или еще кого-то из телохранителей.
Молча встаю с кровати, беру сумку и почти гордо выхожу из палаты вслед за Львом.
Внизу еще сюрпризы — за рулем он сам, а в машине ни одного телохранителя. Те, что приехали с ним, и другие, что караулили у моей палаты, садятся во вторую машину.
Лев заводит джип, трогается с места.
Впервые вижу, как он водит: аккуратно, медленно.
«Интересно, он всегда так осторожен за рулем или это в мою честь?»
Придет же в голову глупость!
— Эва, как ты? — спрашивает он с чересчур серьезным выражением лица. — Я правда очень сожалею…
Не верю ему ни на грош. Я больше совсем ему не верю! Лев Величаев — жестокий, бессердечный обманщик, и отныне мне нужно держать ухо востро, вырастить глаза на затылке… Хотя растить не надо, они у меня там с детства есть, надо лишь заново их активировать.
— Я нормально, — отвечаю тихонько.
Отворачиваюсь к окну и стараюсь смотреть исключительно на улицу. Мне жутко некомфортно на переднем сиденье рядом с Царем.
Я знаю такой тип людей, как Лев Величаев, знаю и... ненавижу. Пока что он добрый, предупредительный, но может озвереть ровно через три секунды, и тогда будет вполне способен снова сделать мне больно.
Самое ужасное — не знать, что случится в ближайшем будущем. В один момент человек смеется, шутит с тобой, а через секунду в тебя летит тяжеленная книга или хрустальная ваза с конфетами, и после тебе же надо собирать эти конфеты, очищать ковер от осколков вазы, и тебе же эти конфеты потом неделю нельзя есть за то, что обидела маму. А ты, в общем-то, и не хотела ее обижать, у тебя даже мысли такой не было. Просто ты слишком громко засмеялась, отвлекла ее, а у нее в это время рождалась новая гениальная идея для картины. И теперь она стоит над тобой, следит за тем, как ты режешь пальцы об осколки, и кричит, чтобы ты не вздумала испачкать ковер.
Она ведь художница, моя биологическая мама. Особый человек, практически небожитель, высшее существо…
Разбитая ваза с конфетами — мое самое первое в жизни воспоминание. Не знаю, сколько мне было, вроде бы пять. Еще помню плач сестры, ей тогда полгодика было или около того, еще совсем малышка, могла только сидеть, даже не ползала. Я вообще свое детство слабо помню.
Небожитель, высшее существо…