Нависаю над Эвой, требуя объяснений.
— Ну… я знаю, в каком направлении и сколько шагов нужно сделать, чтобы дойти до ванной комнаты, и до коридора, и до лестницы. Дома могу ходить с закрытыми глазами, — нехотя лепечет она. — Привычка с детства.
Вот так да, моя жена с причудой.
— Больше чтобы не смела ходить без света. А теперь снимай ночную рубашку и ложись в постель, — командую я, на ходу стягивая с себя трусы.
Раз уж всё равно проснулся, отчего бы не воспользоваться прекрасным телом собственной супруги. Гуляющий в крови адреналин требует выхода.
Эва слушается, стягивает с себя сорочку и трусики и уже абсолютно голая скользит под одеяло. Очень скоро я оказываюсь рядом, целую ее надутые губы. Четко знаю, когда Снегирёк на меня дуется. Она ничего не говорит, но слегка выпячивает губы, напрягает их — такая у нее особенность. А я целую ее, пока прекрасный ротик жены не становится снова нежным. Физическим контактом выгоняю обиду из ее тела.
Жене нравятся мои поцелуи, всегда нравились. Они делают ее податливой, будят желание. Всего немного ласки, и она готова для меня.
Мы с ней ладим в постели, да и вне ее в принципе тоже. Эва больше не перечит, она сдалась мне. И правильно сделала. Из нее в итоге получилась неплохая жена, у меня к ней претензий нет. После того как закончила свой глупый бойкот, наконец снова стала заботливой, внимательной. Всё же не дура, поняла, что я для нее выигрышный билет.
Взбираюсь на нее, продолжая поцелуи.
— Обхвати меня ногами! — прошу хрипло.
С глухим стоном вхожу в мою сладкую девочку. Когда мы с ней соединяемся, остальной мир перестает иметь какое-либо значение. Есть только я и Эва, у нас одно на двоих движение. Я начинаю, она продолжает, и так по кругу. Мощными толчками придавливаю ее к матрацу, чуть отстраняюсь, жду, пока она подастся вперед, ко мне, и начинаю игру сначала.
Эва сжимает меня, она очень мягкая и в то же время тесная. Ощущения непередаваемые, особенно когда кончает, сжимает меня внутри, даря еще больше блаженства.
С удовольствием изливаюсь в нее, слушая ее стоны. Позже освобождаю Эву от веса собственного тела, устраиваю ее белокурую голову у себя на плече, обнимаю, вдыхаю медовый аромат волос.
Я люблю ее запах, я люблю ее тело… Я ее люблю!
— Когда ты уже забеременеешь? — рычу ей в ухо. — Ты делаешь для этого всё необходимое?
— Да, — лепечет она. — Мой гинеколог заверяет, что беременность должна наступить в течение полугода, что пока волноваться не о чем, так бывает…
В который раз она рассказывает мне одну и ту же басню. Я даже сходил, сдал спермограмму. Мои живчики — хоть куда, оплодотворяй на здоровье, вот я и оплодотворяю регулярно, а толку…
— Ладно, засыпай! И больше чтобы не смела бегать ночью в темноте… еще покалечу ненароком.
Глава 32. Считая шаги…
Тогда же:
Эвелина
— Чудачка моя… — полурычит, полумурлычет мне на ухо Лев.
— Почему? — сначала не понимаю я.
— Кто в здравом уме будет ночью расхаживать, считая шаги? — усмехается он.
Потом прижимает меня к себе и проваливается в сон, очень старательно храпя при этом в мое несчастное ухо.
Жду немного, потом тихонько стараюсь выползти из-под его пудовой ручищи. Перебравшись на другую сторону кровати, вздыхаю с облегчением. Спать придавленной будто прессом не очень-то приятно.
Чудачка я, значит… Легко ему говорить, ведь он вырос в безопасности. Вон как любит его отец, вон сколько у него телохранителей! Небось, с младенчества оберегали, волоску с головы не давали упасть... Меня же защитить в детстве было некому.
Еще раз повторю, моя биологическая мать — художница.
Из-за нее я всю жизнь люто ненавидела всё, что связано с этой творческой профессией. Краски, кисти, карандаши и альбомы вызывали во мне злость, доводили до бешенства. Я брала эти предметы в руки только на уроках рисования в школе, и то с огромной неохотой. Старательно выводила каляки-маляки, хотя выполнить задания учителя в первом классе для меня не составляло никакого труда. Втихомолку пробовала рисовать нормально, и у меня неплохо получалось, но уж конечно, свои успехи я никому не показывала.
Мне очень не хотелось воплощать мечту матери в жизнь — она хотела, чтобы дочери походили на нее, тоже стали художницами. Мама не могла поверить, что я рисую хуже курицы. Посчитала, что наш учитель рисования — бестолочь, и сама попыталась дать мне несколько уроков. После этого я рисовала даже хуже, если такое вообще возможно. Курица по сравнению со мной могла показаться талантом.
Зачем я притворялась? Это не секрет. Кому хочется получить линейкой по рукам? Именно этим и заканчивались все мамочкины уроки. Здоровой железной линейкой по пальцам… и криков было столько, будто я не пару каракуль нарисовала, а как минимум совершила убийство.
Но если занятий с ней я могла избежать, то ночных походов в туалет, да и в принципе ходьбы по квартире — вряд ли.