Заговорили о серьезном, перескакивая с одной темы на другую. У Андрея за несколько дней, проведенных в Берлине, накопилось множество разных вопросов. Отвечая на один из них, Вернер встал, прошел в другую комнату и принес толстый лист бумаги, сложенный вчетверо.
— Помнишь, в сорок пятом, в госпитале, ты спросил меня: где была в годы войны «Германия Тельмана»? Сейчас я тебе отвечу. Это карта старой Германии в границах 1937 года. Я обозначил на ней треугольничками политические тюрьмы, а квадратиками — концлагеря. Видишь: самая густая черная сыпь вокруг больших рабочих городов — Берлина, Гамбурга, Лейпцига, Галле, вокруг промышленных городов Рура. Не десятки, а сотни политических и каторжных тюрем, концлагерей, всевозможных застенков.
— Густо…
— Прежде чем бросить свои дивизии на вас, Гитлер бросил свои бурые и черные фаланги на нас. Эсэсовцам и штурмовикам помогали полиция, суд, армия, церковь, школа. Мы упорно сражались, но силы были неравные.
— Понимаю.
— Вот где была «Германия Тельмана»! А еще в безвестных могилах. Только после этого посмел Гитлер повести немцев на Страну Советов.
— В начале борьбы у вас была немалая сила, но почему-то все-таки победили они, фашисты?
— Опыта было маловато у нас. Никто не знал еще, что такое «национал-социализм», на что он способен, какие у него приемы борьбы. Он оказался опасен не столько своим чудовищным террором, сколько социальной демагогией. Фашисты выдавали себя за друзей трудового народа.
— Кое-что можно было наблюдать уже в Италии. Там фашизм появился раньше немецкого национал-социализма.
— И все-таки свою законченную, «классическую» форму он принял в Германии. Тут оказалась для него особенно благополучная почва: махровый национализм, бесподобное немецкое филистерство, самая блудливая социал-демократия.
— Ты не все перечислил, Вернер.
— Не все. Начать надо было с ненасытных немецких концернов, которым всегда было тесно в Германии. Они тянулись к чужим землям, к дешевым рабам, к широким рынкам сбыта. Они и привели Гитлера к власти. Сам по себе он был ничтожен — крикливый демагог, уголовник в политике.
Помолчав немного, Вернер задумчиво поднял свой стаканчик:
— Я слышал, Андрей, что у вас в России не чокаются, когда пьют за погибших?
Сердце кольнула догадка:
— Я знал… Чувствовал… Ей было много лет.
— Нет, не то: Катрин Райнер убили. В сорок шестом.
— В сорок шестом?!
— Да. В школе.
— В школе?! — ошеломленно переспросил Бугров. — Ученики?
— Нет. Ученики ее очень любили.
— Кто же тогда? Кто на нее поднял руку?
— Неизвестно. Это было политическое убийство.
Андрей горестно молчал. Потом сказал:
— Я виноват! Недослал кому-то одну пулю…
Услышав, что по телефону говорит советский корреспондент, Роберт Зиверт спросил:
— Где вы живете?
— В Карлсхорсте, — ответил Бугров.
— Рядом, мы соседи. Я живу на Григоровусгассе, двенадцать. Сегодня вечером, часов в восемь, можете прийти ко мне? Вас это время устраивает?
— Конечно, устраивает!
— Ну, тогда приходите. Вместе поужинаем.
«Вот это да! — восхищенно подумал Андрей. — Соратник Тельмана! Человек, о котором при жизни рассказывают легенды!»
Он еще больше поразился, когда статс-секретарь вышел ему навстречу, чтобы открыть калитку палисадника, Бугров увидел перед собой того самого седого кряжистого старика, которого встречал уже в Карлсхорсте, удивляясь всегда его сходству с Иваном Поддубным в преклонном возрасте: круто развернутые плечи, мощная шея, седоватые волосы «ежиком». Один раз старик нес на широком плече тяжелое сырое бревно. Другой раз тащил в сумке около пуда картошки. Одет всегда был очень просто — в ковбойку с открытым воротом и вельветовые брюки. И это он — легендарный Зиверт! Человек из песни!
— Добрый вечер, геноссе! — приветливо произнес Зиверт и крепко пожал Андрею руку. Давно знакомое слово прозвучало как волнующий пароль: ведь так же Зиверт обращался к своему другу Тельману.
Старик повел его в сад, где Андрей увидел стол и скамейку, вкопанные под дощатым навесом. Все было построено недавно. Видно, сюда и пошли те бревна и доски, что носил статс-секретарь на своих широких плечах. В глиняном блюде лежали отборные спелые яблоки.
— Угощайтесь, — предложил хозяин. — Это ранние. Сейчас жена принесет пиво и закуску.
— Спасибо. Это вы сами смастерили? — Бугров показал рукой на садовую «мебель».
— Сам. Я люблю плотничать.
— Но ведь вы каменщик?
— Потомственный! И отец был каменщик, и дед. Ремесло свое я оставил только из-за революции. Впрочем, в Бухенвальде опять пришлось иметь дело с камнем: мостил дороги, работал в каменоломне, тесал.
— И теперь вы имеете прямое отношение к вашему потомственному ремеслу. Ведь статс-секретарь министерства строительства — это, можно сказать, Старшина Цеха каменщиков.
Старик поморщился — комплиментов явно не любил.
— Мне Вернер Бауэр сказал, что вы хотите написать очерк о том, как мы боролись?
— Да. И если можно, о вашей дружбе с Эрнстом Тельманом.
