Все началось около девяти месяцев назад. Ее оценки с момента приезда в Англию были плохими; она была умной девятилетней девочкой, но она была как большое дырявое ведро — все вливалось, но потом просто вытекало обратно. Кроме этого, у нее не было видимых последствий травмы. Она немного нервничала со взрослыми, но нормально вела себя со своими сверстниками. Затем, в школе-интернате, она начала жаловаться на боли, но никогда не могла конкретнее объяснить, откуда они берутся. После нескольких ложных тревог, включая вопрос школьной медсестры, не начались ли у нее преждевременные месячные, ее учителя пришли к выводу, что она просто ищет внимания. Потом постепенно стало хуже; Келли постепенно отдалилась от своих друзей, учителей, бабушек и дедушек и от меня. Она больше не разговаривала и не играла; она просто смотрела телевизор, сидела в унынии или рыдала. Сначала я не обращала на это особого внимания; Я беспокоился о будущем и был слишком занят, злясь из-за того, что не работал с прошлого лета, пока ждал, когда Линн примет решение.
Обычно я реагировал на её рыдания, сбегая за мороженым. Я знал, что это не выход, но не знал, какой. Дошло до того, что я даже начал злиться на неё за то, что она не ценит мои старания. Каким же мудаком я себя теперь чувствовал.
Около пяти месяцев назад она была со мной в Норфолке на выходных.
Она была отстранённой и отстранённой, и ничто из того, что я делал, казалось, не могло её заинтересовать. Я чувствовал себя школьником, прыгающим вокруг драки на детской площадке, не зная, что делать: присоединиться, остановить её или просто убежать. Я пытался играть с ней в поход, ставить палатку в её спальне. В ту ночь она проснулась от ужасных кошмаров. Её крики продолжались всю ночь. Я пытался её успокоить, но она только набрасывалась на меня, как будто у неё был истерика. На следующее утро я сделал несколько звонков и узнал, что на приём в государственную больницу очередь растягивается на полгода, и даже тогда мне повезёт, если это поможет. Я сделал ещё несколько звонков и позже в тот же день отвёл её к доктору Хьюзу, лондонскому психиатру, который специализировался на детских травмах и принимал частных пациентов.
Келли сразу же положили в клинику для временного обследования, и мне пришлось оставить её там, чтобы отправиться на свою первую разведку в Санкт-Петербурге и завербовать Сергея. Мне хотелось верить, что скоро всё наладится, но в глубине души я понимал, что это не произойдёт, ещё очень нескоро. Мои худшие опасения подтвердились, когда врач сказал, что помимо регулярного лечения в клинике ей потребуется постоянный уход, который может обеспечить только отделение в Хэмпстеде.
Я навещал её там уже четыре раза. Обычно мы просто сидели вместе и смотрели телевизор весь день. Мне хотелось её обнять, но я не знал как. Все мои попытки проявить нежность казались неловкими и натянутыми, и в итоге я уходил, чувствуя себя ещё более униженным, чем она.
Я свернул прямо в Гайд-парк. Конные солдаты выезжали, разминая лошадей, а затем часами сидели на них у какого-то здания, привлекая туристов. Я проехал мимо мемориального камня в память о тех, кто был взорван ВИРА в 1982 году, делая то же самое.
Я понимал состояние Келли, но лишь отчасти. Я знал мужчин, страдавших от ПТСР (посттравматического стрессового расстройства), но они были большими мальчиками, прошедшими войну. Мне хотелось узнать больше о влиянии этого на детей. Хьюз сказал мне, что для ребёнка естественно переживать горе после потери; но иногда, после внезапного травмирующего события, чувства могут выйти на поверхность через недели, месяцы или даже годы. Эта отсроченная реакция и есть ПТСР, и симптомы похожи на те, что связаны с депрессией и тревогой: эмоциональное оцепенение; чувство беспомощности, безнадежности и отчаяния; и повторное переживание травмирующего опыта в кошмарах. Это звучало так правдоподобно; я не мог вспомнить, когда в последний раз видел улыбку Келли, не говоря уже о том, чтобы слышать её смех.
«Симптомы различаются по интенсивности от случая к случаю, — пояснил Хьюз, — но могут сохраняться годами, если их не лечить. Они, конечно же, не пройдут сами собой».
Мне стало почти физически дурно, когда я понял, что если бы я действовал раньше, Келли, возможно, уже пошла бы на поправку. Наверное, так чувствуют себя настоящие отцы, и, пожалуй, я впервые в жизни испытал подобные эмоции.
Дорога через парк закончилась, и мне пришлось вернуться на главную улицу. Движение практически остановилось. Фургоны доставки останавливались именно там, где им было нужно, и включали мигалку.
Посыльные на мотоциклах с визгом проносились сквозь невозможные проходы, рискуя больше, чем я был готов. Я медленно пробирался сквозь всё это, направляясь к Челси.
