Православный патриарх Константинополя Герман II послал ему подарок, чтобы сгладить напряженные отношения между двумя Церквями – римской и восточной. Речь шла о мозаике в византийском стиле для украшения базилики святого Павла, реставрировавшейся уже на протяжении нескольких лет по приказу Папы. Византия гордилась тем, что среди ее благородных сынов был святой Павел – Павел Тарский, и хотела, чтобы это было отражено в его гробнице в Риме.
Еще не видев мозаики, Онорио III велел украсить ею одну из капелл. Но через несколько дней он приехал посмотреть, как идут работы, и его ждал большой сюрприз. На мозаике была изображена Дева Мария с младенцем на руках, а в ее ушах были те же «скромные» серьги, которые ему подарили лишь несколько недель назад.
Онорио, впечатлившись этим открытием, отразил в дневнике свои сомнения по поводу необходимости разглашения такой сверхважной новости. Хотя он знал, что мир ахнет, услышав о существовании единственной реликвии, имеющей непосредственное отношение к Святой Деве, не умаляя важности этого факта, на двух страницах он рассуждая о кощунстве коммерции реликвиями во всей Европе.
Онорио отдавал себе отчет в том, что весь Запад был охвачен страстью к обладанию любыми священными предметами. Города соперничали за право владеть наиболее ценными из них, и те города, которые их заполучали, быстро богатели благодаря паломникам, исполненным религиозного пыла, которые приходили из дальних земель посмотреть на эти реликвии и поклониться им. Они заполняли постоялые дворы, щедро одаривали церкви, а ремесленники в мастерских трудились день и ночь, не покладая рук, изготавливая копии реликвий.
Папа много часов провел перед своей личной капеллой и записал в дневнике твердое и окончательное решение. Около тысячи двухсот лет назад христиане находились в той же ситуации, что и он сейчас, когда были вынуждены определить судьбу этой необычной реликвии. Они решили спрятать серьги возле тела святого Иоанна, любимого ученика Христа и защитника Девы Марии, после вознесения ее Сына. Папа решил, что сделает то же, но разделит серьги: одну пошлет в базилику святого Иоанна, а другую – в базилику Святой Гробницы в Иерусалиме, поскольку именно в этих местах были похоронены Сын Божий и его ученик.
Иннокентий был единственным, кто знал о существовании этого дневника. Он не занес его в свое время в каталог, решив припрятать среди своих личных документов, чтобы убедиться в истинности своих открытий, прежде чем обнародовать их.
– Карло, как ты себя чувствуешь сегодня? Тебя уже не беспокоит несварение желудка?
Иннокентий только что сел на скамью с навесом у единственного стола, имевшегося в столовой на корабле, намереваясь позавтракать. Это был их шестой день плавания.
– Ну, мне хотя бы не пришлось всю ночь мучиться из-за спазмов в желудке, как прежде. Но я себя не очень хорошо чувствую.
Моряк, выполнявший обязанности повара, подошел к ним, чтобы предложить завтрак. С первого вечера на борт) судна они сошлись во мнении, что Паулино из Модены – так звали этого моряка – был не просто расторопным малым, но еще и великолепно стряпал.
– Господа, сегодня утром я могу вам предложить аппетитные яйца всмятку с пьемонтскими колбасками под вкуснейшим, но чуть острым мясным соусом. К ним я подам маниоку, как готовят ее в Модене, в моих родных местах. Я могу вам принести еще графинчик вина и черный хлеб.
Карло скорчил гримасу, представив, какой эффект может оказать вся эта еда на его слабый желудок, и попросил только хлеба и кувшин горячего молока.
Иннокентий посмотрел на него с сочувствием. Темные крути под глазами Карло увеличились вдвое, а кожа стала болезненного серого цвета. Его секретарь и без того был тощ, а за эти дни превратился в скелет, обтянутый кожей.
Сам Папа решил позавтракать поплотнее. В этом плавании он ел пишу, приготовленную, по его мнению, очень хорошо. В Летране готовили совсем не так, как на корабле. Поскольку в Риме за обедом решались дела, Иннокентий почти никогда не имел возможности поесть в одиночестве и сделать заказ по своему усмотрению. Как правило, меню составлялось заранее, и блюда были изысканно сложными: в них смешивалось столько вкусов, что в результате не было своего, особенного.
Ему раньше не доводилось есть так вкусно и в такой простой обстановке, как в эти дни. Вместо тонких кружевных скатертей, богемского хрусталя и керамики из Лиможа он ел за столом из грубого дерева, без скатерти, из глиняной посуды и пил из граненых стаканов. Но все это не имело значения, потому что еда была восхитительной.
Он, Синибальдо де Фиески, родился в очень богатой семье, приближенной к императору Федерико, тому самому, с которым он сейчас не сошелся во взглядах, и поэтому его никогда не окружала скромная обстановка. Разумеется, пища моряков и должна быть более простой и питательной, чем в Летране, поскольку они целыми днями тяжело трудятся.
