– Не очень уверена насчет дисциплины, но я стала рисовать больше отчасти из-за того, что ты сказал прошлым летом. О сожалениях из-за того, что не делюсь своим творчеством. Так что спасибо тебе.
Опустив взгляд, я смотрю вниз на его загорелую ладонь на моей, бледной, ощущаю тяжесть его длинных пальцев на моих. От его кожи мою словно покалывает, и я прикусываю губу.
– Правда? – убрав руку с моей, он берется за руль. – Что ты нарисовала?
– Я работаю над серией картин маслом, они посвящены мифическим существам. Уже три готовы. Думаю, будут еще две.
– Что за существа?
– Должна тебя поблагодарить, кстати. Одно – единорог.
Он широко улыбается и выглядит довольным.
– Я тебя так назвал на концерте. Кто еще?
– Дракон, – признаюсь я, осознавая, как сильно Джейк меня вдохновляет. Я даже не понимала.
– Я назвал тебя Матерью Драконов, когда ты помогла маме.
Его улыбка становится шире, знакомая ямочка появляется на щеке.
– Так ты, должно быть, и русалку нарисовала – самое мифическое существо из всех.
– Нет. – Я краснею. Фреска слишком личная, чтобы кому-нибудь ее показывать, а рисовать какую-то другую русалку или мою в другой обстановке мне кажется неправильным. Я отсчитываю еще три пальца. – Феникс, Пегас и Валькирия.
– На кого похожа Валькирия?
– На Элоизу. Черные волосы, большие голубые глаза и статная фигура – на самом деле это и должна была быть она. Она согласилась мне позировать.
– И как? – спрашивает Джейк, когда громкоговоритель в вагоне объявляет, что мы в пяти минутах от Кале.
– Мучительно для нас обеих. Ей было сложно не двигаться, даже ради того, чтобы запечатлеть себя в бессмертном искусстве.
– Ну, если когда-нибудь понадобится муза-мужчина, дай мне знать. Меня тренировали сидеть без движения часами.
– Спасибо. – Мои мысли тут же переключаются на картинку, где Джейк сидит на табуретке без майки. Чтобы отмахнуться от нее, я говорю: – Я не знала, что тебе приходится сидеть без движения часами. Должно быть, временами твоя работа бывает действительно тяжелой.
Он отмахивается от моего комментария, не желая говорить об этом.
– И какие у тебя планы на эту серию? Попросишь Эдвина продать их или придумаешь что-то другое?
– Я не знаю. Посмотрим, что будет.
Мой расплывчатый ответ явно его не удовлетворяет, потому что он прищуривается.
– Чего ты боишься?
– Немного прямолинейно. Но вообще-то много чего, – говорю я, и страхи начинают выливаться изо рта сами собой, – что они никому не понравятся, что будут недостаточно хороши, что их не купят.
Он выглядит задумчивым.
– Или что их продадут, и все внимание будет приковано к тебе? Ты интроверт, Джонс, и я знаю, что тебе это кажется сложным, но разговоры об искусстве – это оборотная сторона работы художника. Ты в любом случае говоришь с людьми об искусстве весь день напролет в галерее.
Иногда он чересчур наблюдательный.
– Это другое. Я говорю с ними о чужих работах, я не в центре внимания. Я не люблю ничего слишком вычурного или места, где много людей. Как Сандбанкс в прошлом году. – Я не верю, что будет лучше, если я в конце концов начну продавать картины и стану известной. Я все равно буду чувствовать себя не на своем месте, глупой и неловкой, застенчивой, никогда не буду знать, что сказать, буду запинаться. Молиться, чтобы все поскорее закончилось и я могла вернуться в свое убежище за холстом.
– Кстати, о картинах, – я намеренно меняю тему, – спасибо за все открытки. Думаю, раз ты теперь вернулся, ты уже не будешь их посылать.
– Логично.
Услышав это, я внезапно понимаю, что буду по ним скучать. В моем ящике лежат в целости и сохранности в стопке с фиолетовой ленточкой еще четыре открытки с прошлого года. Изображения песчаных пляжей и переполненных портов. Выслушав претензию, которую я предъявила ему на концерте, вместо общих фраз о том, как он надеется, что я в порядке, или описаний погоды, или привета для папы, он начал писать вдохновляющие цитаты лично для меня.
Эти открытки меня успокаивали, и мне грустно от мысли, что они больше не придут.
– Нам не пора? – спрашиваю я, отбрасывая печальные думы. Пока мы разговаривали, поезд въехал на французскую землю, и машины перед нами уже трогаются с места.
Джейк заводит двигатель.
– Если когда-нибудь понадобится поддержка на выставке или что-то такое, – предлагает он, возвращаясь к предыдущей теме, – не забывай, что я теперь дома. Я буду рядом.
При этой мысли у меня в теле возникает странное ощущение, и все вопросы, что я задавала самой себе, теснятся в голове, требуют, чтобы их высказали, но я просто говорю:
– Буду иметь в виду, спасибо.
– Тут так красиво, – выдыхаю я спустя семь очень утомительных часов, глядя из окна машины на густой лес по обеим сторонам извилистой серой дороги.
