– Что же ты замолчал, сынок? Там был ещё припев, – проговорил кто-то совсем неподалёку. – Песня из фильма «Земля Санникова»?
– «И солнце всходило, и радуга цвела, всё было, всё было, и любовь была…»
Голос хрипел, срывался, не слушался, но кто-то рядом уже подпевал. Авель возвысил голос.
– Пылали закаты, и ливень бил в стекло. Всё было когда-то, было да прошло…
Сердце билось в рёбра. Он по-собачьи, ногтями отбрасывал обломки. Чьи-то проворные руки помогали ему. Чьи-то голоса подпевали довольно стройно. Кто-то уже пожимал и гладил выглянувшую из-под цементного крошева серую руку. В ответ она пошевелила пальцами. Они удесятирили усилия. Кто-то ломиком отвалил кусок старого железобетона, и они увидели лицо страдальца. Оно было так же серо, как и всё на этих скорбных руинах. Кто-то дал страдальцу напиться. Кто-то суетился и грёб, как такса в охотничьем кураже.
– Парнишка, ты пой, – прошептали серые губы. – Если б ты не пел, я уж и помер бы наверное.
Что же петь? Авель раздумывал недолго.
– «Счастье вдруг в тишине постучалось в двери. Неужель ты ко мне? Верю и не верю. Падал снег, плыл рассвет, осень моросила. Столько лет, столько лет где тебя носило?»[8]
Кто-то хрипел и ругался. Кто-то крошил ломиком осколок плиты на более мелкие фрагменты. Вот из каменного крошева показались плечи страдальца. Вот выпросталась наружу вторая окровавленная рука.
– Тяни его!..
– Носилки! Где врач?!!
– «Столько лет я спорил с судьбой ради этой встречи с тобой! Мёрз я где-то, плыл за моря. Знаю – это было не зря…»
Страдальца унесли. Авель повалился сначала на живот, потом перевернулся на бок, а потом и на спину. В поясницу впился твёрдый осколок. Глаза уставились в зияющее бесстыдно голубое небе. Губы предательски дрожали. Щёки увлажнились.
– Не напрасно. Не напрасно было… – бормотал Авель.
– Поднимайся. Я помогу тебе, сынок…
Авель обернулся на знакомый голос. Отец! Как он оказался тут?
– Работать голыми руками опасно, – проговорил Святослав Гречишников, потягивая ему брезентовые рукавицы.
Какое-то время они работали плечом к плечу, переговариваясь только по мере необходимости. Наконец командирский баритон снова объявил минуту тишины. Они стояли, склонив головы. Слушали. Минуты текли в полной тишине. Потом старшие решили продолжать разбор с помощью экскаватора, а отец и сын отправились восвояси.
Они вернулись в палату. Авель обмыл окровавленные руки. Кто-то в белом халате протянул ему склянку с перекисью водорода, и он обработал ссадины.
– Ты ранен? – спросил отец.
Авель кивнул.
– Рана болит?
Надо что-то ответить отцу. Сказать правду? Он поднял голову, желая встретиться с отцом взглядом, и понял, что тот осматривает его, выискивая следы ранений.
– Тебе наложили повязки… Я так понимаю, рана оказалась легкой… – В тоне отца слышалась приятная Авелю озабоченность.
– В физическом смысле ран нет, – проговорил Авель. – Я дал согласие отправиться сюда, потому что… потому что… это безумие…
Отец выдохнул, тяжело опустился на постель рядом с ним и проговорил:
– Да, я знаю. Тут двое ваших из «Кракена». Один всё время молчит, а другой… Это страшная война случилась с нами. Страшная.
Они очень похожи, отец и сын Гречишниковы. Оба среднего роста, но коренастые, с широким и тяжёлым костяком, с обильными светло-русыми шевелюрами на головах. Их похожесть не ограничивается внешним сходством. Авель чуть более хрупкий, ранимый, чувствительный, но такой же решительный, твёрдый. Мужик.
– Наше поколение шестидесятников пережило многое. Как там поёт этот татарин на лицо, но с фамилией хохляцкой? «Раньше был ты хозяином империи, а теперь сирота»? Так вот, мы – поколение сирот – хотели, чтобы у наших детей, бумеров, жизнь была посчастливей нашей, и перестарались…
Авель пожал плечами:
– Разве можно быть слишком счастливым? – проговорил он. – Счастье либо есть, либо его нет. Разве можно быть слишком счастливым?
– А ты помнишь, как говорила твоя бабушка? Всё есть, а счастья нет – так говорила она. Счастье – это нажраться хорошей еды, если ты голоден, а не лопать деликатесы каждый день. Счастье – это как следует отдохнуть после плодотворного труда, а не нежиться весь день напролёт семь дней в неделю. Когда нечего хотеть, разве это счастье? От такой жизни человек становится вялым, инфантильным, тупеет. Это с одной стороны. С другой – он боится утратить привычный комфорт, а потому… Крысы в таких условиях перестают размножаться. Я в двадцать пять лет первый раз стал отцом, и это не рано. Тебе тридцать, и мне бы хотелось узнать: где твоя женщина?
Авель вспыхнул. С одной стороны, он был счастлив тем, что через столько лет его суперзанятой отец вдруг заговорил с ним по-человечески. С другой…
– У мужчины должна быть постоянная женщина, – проговорил отец. – Хотя бы одна…
Отец прервал сам себя на полуслове, задумался о чём-то. Кожа на его лице собралась складками, губы сложились в забавную гримасу, и Авель вдруг понял, что очень-очень, больше чем кого-либо на свете, любит этого человека.
– Ты сказал «хозяин империи»…
– Да…
– Мне не совсем понятно, какую империю ты имел в виду.
