— Ладно, — тяжёлые и торопливые шаги удаляются. Надеюсь, в сторону кухни. И мы с Витькой, вылупив друг на друга глаза, прислушиваемся к ним.
Раздаётся щелчок выключателя. Потом — пауза. И — шум закипающего чайника. Значит, мама на кухне. Выдыхаем. И, так и глядя друг на друга, начинаем смеяться. Даже ржать, и ржач наш сдерживает только опасение, что маман вернётся обратно на странные хрюкающие звуки. Если услышит, конечно. Я прижимаю ладонь ко рту, а Витька закусывает губу, пока мы немного не успокаиваемся.
Нервная встряска разрывает в мозгу салют счастья, а адреналин дарует телу лёгкость. Мысль о том, как близки мы были к раскрытию, пугает и радует одновременно.
Я, вся мокрая, вскакиваю и пулей несусь к двери. Как можно тише щёлкая собачкой и, делая микроскопическую щель, выглядываю в коридор.
Темно. И тихо.
Путь вроде свободен.
— А может, останешься? — Витька снова улыбается мне, как чеширский кот из своей ванной. Мимо него проплывает жёлтый утёнок.
Если честно, предложение весьма заманчивое, тем более в низу живота у меня всё ещё тянет, может быть даже сильнее. И влага между бёдер — не только и не столько от воды. Очень хочется нырнуть обратно, забыв о том, что это совсем небезопасно. И мне стоит больших трудов вынырнуть обратно из ванной и прикрыть Витьке дверь.
Идти обратно в комнату можно, не включая свет. Потому что дорогу мне освещают мои пылающие щёки.
***
Телевизор в темноте бубнит рекламой, заливая пространство неровным мельканием. Хорошо ещё, не слишком поспешным. В остальной комнате темнота, и, если бы не свет экрана, отражающегося от кресла, можно было подумать, что мы с Витькой одни. Отставили опустевшие чайные кружки на кофейный столик, но всё равно из-под тёплого клетчатого пледа вылезать не торопимся. Я уже переоделась в сухое — шорты и майку, в которых и планирую сегодня спать. Они большие и свободные, из очень мягкого хлопка с добавлением байки. Так что мелкие волоски иногда приятно щекочут тело. Правда, без бюстгалтера не очень удобно — он тоже отправился на верёвку для просушки, и теперь мне даже слишком свободно. А Витьке в его спортивных штанах и майке, кажется, очень даже ничего. И он временами загадочно улыбается чему-то в телевизоре.
Свет отражается на мамином почти что расслабленном лице. На улице уже официальная ночь — во всех окнах свет, а небо теряется на фоне чёрных крыш.
Папа уже ушёл к себе, и его похрапывание достигает наших ушей.
— Ничего, что я вам вместе постелила? — мама вдруг оборачивается к нам.
Вообще ещё не постелила — комплект из толстого одеяла и пухлых подушек всё ещё свёрнут на краю дивана и закрывает от меня кусок телевизора.
— Нормально, — Витька машет рукой. — Всё равно же не на полу нам спать.
Уверена — внутри себя он мне подмигивает. Мама кивает и вновь разворачивается к экрану. Реклама заканчивается, и вечернюю тишину снова прорезает какой-то фильм. Или сериал. Без разницы.
Я стараюсь сидеть тихо. Смотрю на постельный комплект и будто опасаюсь, что мама передумает класть нас на один диван и найдёт кому-то и нас другое спальное место. Хотя его и совсем немного. Но она, расслабленно вытянув ноги, качает головой, явно не одобряя мужчину в чёрной водолазке, задумчиво смотрящего на неё с экрана. Я чувствую со всех сторон тепло. На плечах — уже почти не колючий плед. Под боком — тело Витьки, который сидит ко мне почти вплотную. Плед поднимается шатром рядом с ним — Витька опирается предплечьем на своё колено. И медленно, будто даже бездумно, перебирает бахромушки пледового края. А мне не хватает другого края. Так что приходится пододвигаться к Витьке ближе.
Прижимаюсь плечом к его боку. И нарочно касаюсь его ноги бедром. Чувствую разогретую ткань. И то, как Витькина ладонь соскальзывает со спинки дивана и опускается мне на плечо. В животе становится жарко и приятно.
Я кошусь на маму, хоть мы с Витькой и хорошо прикрыты пледом, и она не сможет разглядеть, как чужие пальцы непереносимо медленно перебирают тканевые складки на моём плече. Собирая их кульком, а потом разглаживая. И задевая короткими ногтями мою шею. По которой бегут мурашки. Потом, будто пальцам этого мало, проскальзывают под воротник и изучают ключицу, норовя отодвинуться туда, где предполагается лямка бюстгалтера. Но его на мне нет, так что ладонь беспрепятственно проскальзывает дальше — туда, где кожа становится чувствительнее, и по телу проходит короткая дрожь. Длины Витькиных согнутых пальцев не хватает, чтобы накрыть всю мою грудь. Но ощущения всё равно — не передаваемые. И очень-очень медленные.
Мама все ещё увлечена сериалом. А я даже не знаю, тот же это, или уже начался новый.
Дыхание моё становится глубже и медленнее. Рука брата не перестаёт вычерчивать на моём теле пространные круги. А его лицо смотрит в телевизор.