Это, конечно, хорошо и правильно. Но всё равно на каком-то неощутимом уровне грустно.
— Мороженого хочешь? — вдруг спрашивает он, и я сразу нахожу глазами белый уличный фургончик, прикрытый огромным радужным зонтом. И киваю.
Продавщица в кипельно белом фартуке и даже с чепчиком на голове охотно берёт салфеткой огромную вафлю, скрученную конусом и круглой лопаткой накладывает туда густые белые шарики.
— Девушке своей попить купите, — улыбаясь, предлагает она, кивая на меня. И Витька отчего-то не разубеждает её, не говорит, что я сестра. А покупает мне бутылку «колы». Я больше люблю «пепси», но ничего не говорю, а просто прижимаю её, холодную, локтем в груди — руки-то заняты огромными рожками мороженого — пока Витька расплачивается.
Мы усаживаемся на скамейку — как раз рядом парк, куда мы любили ходить в детстве. Если вытянуть шею, то можно разглядеть старый аттракцион — что-то вроде американских горок для бедных. Для бедных, потому что весь экстрим в них заключается в равномерно поднимающихся и опадающих волн. Никаких тебе волнующих изгибов или мертвых петель. Тишина и покой. И, тем не менее, в детстве для меня это был персональный кошмар.
Я боялась вывалиться из люльки. Боялась, что порвутся цепи между вагончиками. Боялась обрушения шаткой конструкции. И у меня дико сводило живот, стоило только захлопнуться дверце кабинки. Кстати, этот драндулет уже тогда был покрыт ржавчиной и натужно скрипел. А для безопасности пассажиров просто привязывали поперёк пояса тонким ремешком. Витьку это всё, к сожалению, не пугало. И он, едва мы оказывались в парке, первым делом рвался к этому жуткому агрегату в виде ракеты. Одного его не отпускали, так что мне приходилось кататься рядом. Интересно, какой смысл был тогда в моём присутствии?
Витька вдруг начинает подшакаливать, неловко прячась за вафельным стаканчиком. Мыслей я читать, конечно, не умею, но знаю, что у дураков они сходятся. А значит, он тоже припомнил, что когда-то на каруселях я причитала так истово, что некоторые бабульки начинали креститься.
— Чего ржёшь? — пнула я босоножкой его лодыжку. Витькина нога даже не шелохнулась.
— Ничего, — соврал он. Но через пару минут его правдолюбивая душа не выдержала, и Витька развернулся ко мне: — Просто ты в детстве так смешно пугалась «Весёлых горок». — Я приготовилась насупиться, но Витька без паузы продолжил: — А я себя сразу взрослым чувствовал. Большим таким. Мне потому и нравилось с тобой кататься.
В Витькиных тёмных, как жучки, глазах, мелькнул добрый огонёк. И я сразу ему поверила. И даже почти забыла, почему так сильно боялась этих горок. Потому что раз из-за меня не боялся кто-то другой, значит всё не зря. Вокруг меня расползлось невидимое тёплое облачко. От которого, наверное, и подтаял рожок с мороженым — белая капля потекла по ладони.
Я поспешила слизать размякший слой с шарика. Довольно густой и тёплый, отдающий сладким вкусом ванили. Вязкий и обволакивающий кончик языка. Очень приятный.
Разохотившись, я откусила чуть ли не половину шарика. И тут же об этом пожалела. Мороженое подтаяло лишь снаружи, изнутри же сохранило устюжские морозы. Которые сразу заломили мне зубы и заставили щёки втянуться внутрь. Витька всё ещё не отводил от меня взгляда, так что выплёвывать кусок ледышки было не комильфо. Пришлось как-то разбираться с ним изнутри.
Наверное, со стороны могло показаться, что из меня наружу рвётся дьявол. Или мне сшили губы, а я отчаянно пытаюсь зевнуть. Но что ещё делать — жевать мороженый комок больно, приходится осторожно рассасывать его и ждать. И языком перекатывать его от одной щеки, промёрзшей, к другой.
Фуф, вроде полегчало — больше не холодит. А Витька почему-то красный. Отводит взгляд, когда я встречаюсь с ним глазами. Наверное, слишком стыдно и смешно на меня смотреть.
Откуда-то, видимо со стороны всё ещё работающего парка донеслась музыка. Знакомый, прыгающий молодым жеребёнком, мотив. От которого у меня зажгло кончики ушей.
Кажется, иногда весь мир, выяснив о тебе что-то постыдное, начинает на со всех сторон давить и плющить, будто издеваясь. Серьёзно, как ещё объяснить то, что до нас донеслось противное:
«Почему в тебя влюбился? Потому что ты красивая как старшая сестра».
Мне на плечи будто легло тяжёлое ощущение собственной неправильности. Расхотелось и мороженого, и «колы». Я будто осталась одна в этом весёлом, июньском мире. Сокрытая мутной пеленой странных подспудных желаний.
И тут меня, как бархатом, чиркнуло по щеке чем-то мягким. Я машинально развернулась и не без усилия сфокусировалась на Витьке, всё ещё тянущемуся к моему лицу.
Встретившись со мной глазами, он смутился и опустил руку, на которой поблёскивал след от мороженого.
— Извини, — пробормотал он. — У тебя просто капля на щеке осталась.
Моя щека хранила фантомное касание, мягко рассеявшее вокруг меня невидимый кокон. И, несмотря ни на что, хотелось, чтобы Витька коснулся меня снова.