Но, видно, что-то с моим лицом было совсем страшное, потому что буквально через минуту в классе установилась гробовая тишина.
Я прошла к столу, положила телефон, взяла сумку, уронила ее, подняла, зачем-то принялась складывать туда тетрадки, потом вынимать… И все это — в полном молчании, под удивленными взглядами учеников.
— Арина Родионовна… — наконец тихонько, чуть ли не шепотом спросила Аля, одна из немногих, кто любил мой предмет, — что-то случилось?
И столько участия было в ее голосе, что я почему-то изменила собственному правилу не посвящать учеников в личные темы, и ответила честно:
— Муж… В больнице…
Озвученная вслух ужасная новость мгновенно обрела плотность и давящую густоту, и я не выдержала.
Сумка выпала из рук, а я бессильно опустилась на стул и закрыла лицо руками.
Севка… Боже мой, Севка… Что делать-то? Надо ехать, конечно надо…
Но урок… Боже, какой урок? Что за глупости? Надо… Надо предупредить… И такси…
Я не ждала поддержки от учеников, в конце концов, это восьмой «Г», от них только насмешек можно отхватить, просто в этот момент не смогла выдержать напряжения.
А через пару мгновений поняла, что я, оказывается, совсем ничего не понимала в детях. По крайней мере, в своих учениках — точно.
Потому что, пока я сидела в прострации, они развили бешеную деятельность.
Кто-то побежал за водой и таблетками к медсестре, кто-то — к завучу, чьи-то заботливые руки накидывали на плечи пиджак, убирали личные вещи с сумку.
А еще кто-то, настойчиво уточнив, куда надо ехать, вызвал со своего приложения такси.
И все это происходило рядом со мной, одновременно, как-то очень быстро и в тоже время не суматошно, а спокойно и деловито.
В итоге, я осознала себя идущей по коридору в сопровождении нескольких мальчиков и девочек из класса, они наперебой докладывали о результатах своих усилий:
— Вот, такси уже приехало, Арин Родионна, номер пять пять три.
— А Людмила Прокофьевна сказала, чтоб вы ехали, а нам сказала тихо в классе досидеть. И остальные классы сказала возьмет сегодня.
— А самостоятельную мы сделаем и на стол тетрадки положим, да, Арин Родионна?
— Вы не волнуйтесь, все хорошо будет… Вот я маленький был, в детском саду еще, головой ударился, тоже говорили сотряс… А я ничего…
— Так вот ты почему такой тупой! Падал в детстве! Я так и знала!
— Дура ты, Федотова… Попроси у меня еще списать…
— Да замолкните вы! Арин Родионна, не волнуйтесь, все нормально будет!
Этот многоголосый шум коконом обхватывал меня, поддерживая, не давая упасть, свалиться в бездну отчаяния.
Ребята под локти проводили меня к машине, несколько раз спросили, не поехать ли кому-нибудь со мной, но я не настолько потеряла голову, чтоб тащить в больницу несовершеннолетнего чужого ребенка, а потому через минуту осталась одна.
Тискала в пальцах сумочку, смотрела в окно и старательно не думала о том, что меня ждет в больнице.
Почему-то от той искренней заботы, которую неожиданно проявили мои, казалось бы, черствые ко всему на свете ученики, стало легче.
Может, я просто сильно перепугалась? Может, ничего критичного? Главное, что живой… С остальным справимся.
Кто бы знал, как я ошибалась в тот момент…
2
Пока ехала в такси, удалось немного собраться с силами и более-менее упорядочить мысли в голове, а потому в больнице очень быстро получилось узнать по фамилии мужа, где его искать, палату и врача, который был в приемном покое и осматривал Севу.
— К нему пока нельзя, — врач, замотанный в край пожилой мужчина, устало тер переносицу пальцами, — операцию сделали, в реанимации сейчас.
— В реанимации… — слово это было невероятно страшным, и мысли в голове жуткие закружились с бешеной скоростью, но врач тут же успокоил.
— После операции всех переводят туда, так что не стоит так сильно пугаться… Тем более, что по состоянию его еще прогнозы сложные…
— Что… У него?
— Разрыв селезенки, от удара в живот, очевидно, переломы рук со смещением, черепно-мозговая, — начал перечислять врач, — это если простым языком. Если еще более простым — его сильно избили. Так как характер травм криминальный, мы обязаны были поставить в известность полицию. Они, кстати, хотят с вами пообщаться.
— Да… Но я сначала к Севе…
— Нельзя к нему, — терпеливо повторил врач, — потом, когда в терапию переведем.
— Но как же так? — я на минуту попыталась представить себе, как он там, один. Ему больно и плохо… И слезы опять побежали по щекам. — Он же один… Я должна поговорить, надо, чтоб он знал, что я здесь…
— Он сейчас ничего не поймет и не услышит, — сказал врач, — и до самого завтрашнего утра точно ничего не изменится, он в медикаментозной коме. Вы лучше пообщайтесь с полицией и езжайте домой. А завтра утром вернетесь. Отдохнувшей. Да и ситуация уже будет более ясной.
Он попрощался и ушел, а я… Я осталась стоять в коридоре, нелепо прижимая к груди сумку и почему-то глядя в его чуть поникшую спину, обтянутую медицинской курткой.
Одиночество и бессилие навалились с невероятной силой.
Я ощущала себя настолько ненужной и сейчас, что даже не могла поверить в случившееся.
