Адвокат? Мне уже и адвокат нужен?
– У меня нет денег.
– Прости?
– На адвоката.
– Об этом не думай. Мне платит государство, за то, что я представляю интересы твоего папы.
Папин адвокат? Не мой?
Значит, Феликс все-таки не сболтнул лишнего.
– Так я оставляю тебя здесь, Лео. С Пером. Чтобы вам никто не мешал. А потом тебе, наверное, лучше домой. К братьям. Тебе не обязательно ходить в школу после случившегося. На этой неделе точно не обязательно. Окей?
Лео кивнул, и Монах устукал прочь – щелк-стук, щелк-стук.
– Твой папа просил разыскать тебя.
Они были одни в большой общей комнате, каждый по свою сторону стола, за которым он на переменках играл в карты, один из многих. В «чикаго». Начали еще в седьмом классе. Сейчас здесь казалось еще безлюднее, чем ночью, когда сейф кафетерия еще не был опустошен.
– Ваш папа хочет повидаться с вами.
– С нами? Со всеми троими?
– Да. Он просил передать тебе, чтобы ты привел братьев.
– Это вряд ли. Феликс не пойдет. А Винсент так и не понял по-настоящему, что случилось.
– А ты, Лео?
Парик и сигареты. В мешке под мойкой.
– Ты сам-то хочешь? Хочешь навестить его?
И они останутся там. Потому что я обещал Феликсу.
– Знаешь, Лео, я думаю, он хочет повидаться именно с тобой. Рассказать, почему сделал то, что сделал.
– Зачем? Я видел, что он сделал. Я был там.
Адвокат Пер Линд кивнул, порылся в своей папке, словно ища что-то важное, и вскоре нашел. Упаковку жвачки.
– Хочешь?
Лео помотал головой; адвокат достал две подушечки, сунул в рот.
– Твой папа, Лео, подробно описал, что случилось, когда он приехал к вам домой. Когда он вломился в квартиру. Папа считает – это очень хорошо, что ты, Лео, оказался дома.
– Я встал между ними.
– И по-моему, именно об этом он хочет с тобой поговорить. О том, понимаешь ли ты это.
– Я ее спас.
– И если ты, Лео, хочешь услышать эти слова от него – поторопись. Потому что папу скоро переведут в другую тюрьму, в другом городе.
Здание полиции в Фалуне похоже на черную полуподкову. Снаружи. Внутри оно похоже на больницу и школу, потому что все официальные здания кажутся продолжением друг друга. Выглядят одинаково, звучат одинаково, пахнут одинаково. Там даже одинаковая температура и одинаковое, блин, атмосферное давление. Ничего не стоящее знание, отметку за него не поставят – но сегодня ему это рассказали.
Длинные светлые коридоры. Унылые двери, все куда-то ведут.
Но длинные белые халаты больницы и пиджаки и блузки школы здесь заменены другой формой. Черной. Когда его через все здание провожают в следственный изолятор, Лео понимает: тут абсолютно тихо. Ни из коридора, ни из камер, расположенных там в ряд, не доносится ни звука. Комната для свиданий, которую показал ему инспектор, тоже звукоизолированная.
Лео нравятся такие маленькие запертые пространства: там, если захочется, если понадобится, можно спрятаться, закрыться от мира.
Но – есть разница. Здесь тебя запирают снаружи, другие люди. Чтобы просто выйти пописать, надо нажать красную кнопку, инспектор специально подчеркнул это, прежде чем повернул ключ. Правила устанавливает кто-то другой, хозяин этого замкнутого пространства, а не он сам.
Тесное помещение становится по-настоящему тесным только тогда, когда не ты его выбираешь.
Лео и раньше приходилось ждать в запертых комнатах для свиданий. Дважды: когда отца посадили за поджог и когда он сидел за причинение тяжкого вреда посторонним людям, не членам семьи. Он тогда навещал отца, но в следственном изоляторе еще не бывал. Разница заметна. В следственном изоляторе темнее, больше запертых дверей. Само собой, тюрьмы окружены серой оградой, толстой и высокой бетонной стеной, но дневной свет все же проникает повсюду. А эта комната слишком маленькая, стены обшарпанные, на потолке – голые люминесцентные лампы. И поэтому здесь все по-другому. Разве что… Может, дело в том, что здесь пока еще нет осужденных? У людей надежда сильнее? А при жгучей надежде сильнее и отчаяние? Может, именно это и создает ощущение мерзости и тесноты? В тюрьме все понятно – там надо притереться и провести тягучее время.
Два пластмассовых стула. Деревянный стол. И дверь с большой стеклянной вставкой, чтобы персонал мог заглянуть в комнату. Окошко, которое не разбить. Заглянуть внутрь – но можно и выглянуть наружу – увидеть синие рубашки, что ходят мимо. Сотрудники пенитенциарного учреждения. Но он их не слышит. Не слышит, как его запирают. Не различает шагов, которые так хорошо знает – папиных шагов, а сразу вслед за ними – шагов надзирателя.
Только что побрился. Взгляд чистый, как вода. Он выглядел так когда-то давно, когда все было хорошо и он обещал маме не пить и не драться.
И от него пахнет мылом.
Но в этом ясном взгляде печаль, которая теперь стала отчетливее. Папа умеет выглядеть печальным, не становясь меньше, – большинство съеживается. И вот он стоит и рассматривает сына, который сидит за столом. Рассматривает и улыбается. И от этого – ощущение чего-то неправильного. Не подходящего этой тесноте.
– Где Винсент?
