Старший снова повысил голос, хотя она стояла совсем рядом. Сейчас он еще и шаг вперед сделал и выпятил подбородок и нижнюю губу, одновременно набычившись и уставившись на нее, топорща брови, – возможно, думал напугать или хотя бы заставить почувствовать себя неуверенно.
– Зачем вам все это? Вы сами говорите, что я могу дать Лео алиби – так что еще вы от него хотите? Значит, вы можете уходить, дамочка из полиции, и оставить мою семью в покое.
Элиса не испугалась и не почувствовала себя неуверенно. Злость. Вот что она ощутила.
– Кстати о семье, Иван. Вчера я встречалась с вашей бывшей женой. И
– Она всегда такая была. Любительница наболтать лишнего.
– Лишнего? Это смотря с чьей точки зрения. Я читала все ваши приговоры. И приговор за нанесение тяжких телесных повреждений тоже.
– Я изменился.
Элиса не закрыла за собой, когда уходила – оставила дверь открытой еще более широко, чем когда подошла к ней. Изменился. Когда он повторил это трижды в ответ на три новых вопроса, она поняла, что дальше не сдвинется, что визит в эту уже почти отремонтированную квартиру окончен.
Вниз по красивой лестнице. Элиса навалилась на тяжелую подъездную дверь, ведущую на Рёрстрандсгатан, окунулась в тот же ветер, который только что заглянул в квартиру с балкона.
Нет.
Ты не изменился.
А вот твой младший сын мог измениться. У него нет алиби, но ни один факт не опровергает вчерашних утверждений твоей бывшей жены – а она говорила, что ее мальчик никогда больше не совершит преступления.
Прогулка в противоположном направлении, назад, к полицейскому участку.
Сосульки над головой, ломкий лед под ногами, время года столь же сбитое с толку и непредсказуемое, как и люди в ее расследовании.
Вчера, увидев двух братьев и их мать в доме, где пахло запекавшимся в духовке лососем, Элиса подумала, что они выглядят, как любая другая семья. Теперь, когда она повидалась с третьим братом и отцом, ей пришло в голову кое-что другое. Отец был сломанной ступицей в семействе Дувняк. Он сопротивлялся ходу вещей. Даже его старший сын, которого она вчера допрашивала, казалось, был духовно выше его.
Элиса подошла к переходу на перекрестке Санкт-Эриксгатан и Флеминггатан, как раз когда мигающий зеленый человечек сменился неподвижным красным, и резко остановилась, ожидая, когда неспешно тикающий человечек снова побежит.
Иван Дувняк вторгся в разговор, когда она задавала вопросы Винсенту; он хотел защитить сына, но добился противоположного эффекта. Каждый раз, когда Иван вмешивался, Винсент отворачивался или смотрел в сторону – как ребенок, которому стыдно за поведение родителей. Словно Винсент все еще не знал своего отца, не знал, чего от него ждать, ему делалось больно и он не понимал, как реаги ровать.
Снова зеленый человечек. Элиса пересекла забитую машинами улицу и свернула, как делала иногда, когда у нее выдавалось несколько минут, налево, на Санкт-Йорансгатан, пройдя через Крунубергспаркен, мимо игровых площадок с гомонящими детьми и их мамами, своими ровесницами. Каждый раз Элиса пыталась представить здесь себя – и у нее не получалось, ей становилось скучно, это просто не ее, по крайней мере – пока, и она спрашивала себя, станет ли когда-нибудь одной из этих мамаш.
Винсент и его отец выступили, как несыгранный, не репетировавший дуэт; музыканты обнаружили, что фальшивят, лишь когда вышли на сцену, к публике. Они звучали нескладно. «Недоясно». Такого слова нет. Но оно отлично им подходило.
Она выбрала вход с Польхемсгатан и прошла через весь полицейский квартал, чтобы попасть в отдел расследований, к кабинету Джона Бронкса, располагавшемуся в самом конце.
«Недоясно».
Слово, которое годится и для ситуации, когда ты не понимаешь того, с кем сидишь в одном коридоре, не говоришь с ним – и вдруг вы начинаете сотрудничать.
Она вошла в кабинет Бронкса, не постучав.
Запись с камеры видеонаблюдения. Бронкс сидел сгорбившись перед компьютером, в просвет между его плечом и подбородком Элиса увидела ту же картинку, что и накануне – с камеры видеонаблюдения из торгового центра: разгрузочный пандус, темная машина, спина убегающего грабителя.
Элиса ждала Бронкса всю запись, кадр за кадром. Изучала его. Он выглядел жалким, когда они расставались, а сейчас – собой прежним, недоступным, обнажившаяся было готовность к общению снова скрылась, – но он улыбнулся ей. Обычно Бронкс не улыбался, улыбка тоже была… недоясной.
– Вот эта спина.
Элиса показала на экран, на человека в комбинезоне, спрыгнувшего с пандуса.
– Как раз этот эпизод его и исключает.
Теперь спина бежала к кабине фургона.
