Рулон бурой защитной бумаги. Он рос с каждым оборотом, освобождавшим новые участки красивого, в елочку, паркета гостиной. Винсент, несмотря на сильную боль в руке, энергично затолкал бумагу в мусорный пакет из грубого шероховатого пластика и выволок его на лестничную площадку. Вернувшись, чтобы скатать бумагу в другой части гостиной, и проходя мимо спальни, он увидел Ивана, который тонкой кисточкой подправлял блестящую белую краску оконной рамы. Отец и сын покосились друг на друга, но ничего не сказали – тишина, которую оставила после себя та женщина из полиции, превратилась в натянутое молчание. Отец сделал несколько попыток завязать разговор, но Винсент столько же раз от разговора уклонился. Что угодно, лишь бы отец не узнал, чем занимается его старший сын.
– Эй! Винсент!
Его снова повисший в воздухе голос перелетел в спальню, опасно отрикошетил от стен, заметался между ними.
– Тебя я тоже люблю.
Вот теперь сработало.
– Что? Как ты сказал?
– Я понимаю, в чем дело, Винсент, понимаю, почему ты разговариваешь не больше, чем эти банки с краской.
– И что же ты понимаешь?
– Сначала я не сказал тебе, что ездил к тюрьме. Потом не сказал, что встречался с ним вечером. А теперь признаюсь еще кое в чем: мы с Лео успели поговорить и по телефону. Ну, знаешь, как это бывает между сыновьями и отцом, что-то вроде: «Ты как? А я отлично!»
Иван улыбнулся, довольный.
– Так что я понимаю, почему мой младший сын немного взревновал.
Винсент молча смотрел на него. Если бы ты только знал, папа. Если бы ты только мог представить себе, как я пришел сюда в пять утра шпаклевать, зачищать и перекрашивать дверь, которую сам разбил потому, что ко мне заявился Лео.
– Но ты же знаешь, что и тебя я тоже люблю?
Иван похлопал себя по груди, все такой же довольный.
– Потому что вот здесь есть место для всех моих сыновей.
– Слушай, папа, мы работаем вместе… черт, сколько уже – почти два месяца? Этого недостаточно, чтобы я начал ревновать. Лео – больший для меня отец, чем ты, и неважно, что ты об этом думаешь. Если учесть часы, проведенные с ним, учесть то, как он заботился обо мне, был образцом мужчины. И неважно, что ты думаешь, папа.
– Это не значит, что мне все равно, как у вас дела. Как у тебя дела.
– Обо мне не беспокойся.
Боль в руке.
В тот момент он разбил свой образец для подражания. Который и всегда-то был не особо хорош, а после вчерашнего вечера и вовсе перестал им быть.
Лео, который подкатывался к Феликсу, получил отказ и после этого явился ко мне! Не как брат. А чтобы заткнуть мною дыру в очередном своем гребаном ограблении.
– Слушай, папа.
– Да?
– Ты не подумал, что он приходил в ресторан, чтобы использовать тебя? Говорил
– Ну о чем ты? Зачем ему меня использовать?
– Может быть, потому, что ему
– Ну брось, Винсент. Не пытайся нас стравить. Чего ты хочешь? Поссорить нас? Как твоя сволочная мамаша?
Последний рулон ослаб, стал объемнее, и Винсенту пришлось захватить побольше бумаги, так что рука заболела сильнее, когда он уталкивал защитное покрытие в мусорный мешок. Но, работая, он имел возможность стоять отвернувшись, а они избегали смотреть друг на друга.
– Господи, папа. Когда Лео планировал наши ограбления, мы обычно сидели в гараже. Там стояли козлы с листом ДСП, что-то вроде стола, и на этот стол он клал большую карту объекта.
Потому что у него не было сил встречать этот изучающий взгляд, который преследовал их в детстве, взгляд, требующий только правды и преданности. Человек с таким взглядом мог увидеть, что его младшему сыну известно о планах его старшего сына несравненно больше, чем ему самому.
– А потом он клал на карту монету в десять крон, иногда несколько монет, они изображали банк или банки, а машинами для побега были – игрушечные машинки, которые он расставлял на дорогах на карте, а мы – знаешь, кем были мы? Зелеными пластмассовыми солдатиками, человечками в масштабе 1:72. Потому что такими он нас видел. И мы всегда будем для него такими. И ты тоже, папа. Игрушечные фигурки на плане его очередного налета.
Отсюда здание суда походит на дворец. Широкие крылья с черепичными крышами возносят вверх высокий шпиль, одетый в позеленевшую медь. Столетняя патина.
