Братья полностью

На следующий день после того, как спустились с гор, подошли к месту, где была свалена пирамидой груда камней, и стоял большой каменный крест. Другая дорога вела в сторону близких холмов. Здесь их покинули армяне. Они так и ушли строем. Над острыми меховыми шапками, которые эти люди носили постоянно, невзирая на жару, торчали лезвия копий, как вздыбленная щетина единорога. Они скрылись за поворотом, и отряд стал меньше на шестьдесят человек. Но зато позади осталась самая трудная часть пути, скоро начиналась Палестина, охраняемые земли христианского королевства, где можно будет считать себя в безопасности. Осталось пройти Антиохию.

На ночлег становились засветло, чтобы можно было успеть, не торопясь, поесть и передохнуть. Здесь, как бывает ввиду большого города, появились люди. В лохмотьях — одичавшие, они напоминали зверей, кривились жалко и молча, но в глазах было мало человеческого. Только страх и желание схватить побольше и половчее. Нищие боязливо приблизились к каравану. Девочка-подросток протянула грязную руку к Михаилу, тронула за рукав, распахнула одежду, показала чуть заметную грудь. Он отвернулся. Они были голодны и отвратительны. Как смерть может напомнить о себе оскалом черепа, так явление этих людей напоминало им — более благополучным о превратностях судьбы, о падении, о какой-то другой страшной жизни. Все заорали разом, отгоняя нищих. Они не хотели видеть их рядом, иметь с ними что-то общее. Прочь. Прочь. Михаил подошел к лошади, сунул руку под седло. Так хранили мясо в долгой дороге — нарезанное тонкими полосами, оно пропитывалось лошадиным потом, высыхало и не портилось месяцами, несмотря на жару. Купец заметил и подошел. Этот низенький краснощекий человек, легко говоривший на любом из здешних языков, был в ярости. Толкнул Михаила в грудь. Вокруг молчали. Нищие отползли подальше. Страх боролся с голодом, они смотрели, как смотрит собака, готовая выдержать побои хозяина и лизать руку за подачку.

— Нет. — Сказал купец.

— Ты должен мне за работу.

— Я сам кормлю моих работников.

— Это не для меня. Для них.

— Для них? — Лицо купца — обычно улыбчивое — исказилось. — Ты хочешь накормить их?

— Да, этих людей.

— Этих тварей? — Купец зло рассмеялся. — Сейчас ты увидишь, как их буду кормить я. — Он оглядел собравшуюся толпу. — Идите сюда. Глядите. А вы. Эй, жрите. — Купец поднял руку, и с размаха швырнул кусок в пыль. Михаил оказался проворнее всех и подхватил подачку, нищие застыли, не сводя с него глаз. Михаил достал нож, разрезал мясо и раздал из рук в руки.

— Я вычту из твоих денег. — Сказал купец. — Не за еду. За то, что ошибся в тебе.

— Разве не видишь. Им сколько не дай, все мало. — Сказала женщина, добивающаяся внимания Михаила. Длинные черные волосы она постоянно расчесывала деревянным гребнем.

Михаил не ответил. Когда он укладывался спать, подошел человек, присел рядом. В темноте лицо оставалось неразличимым. Слышен был только голос.

— Я вижу, ты — добряк. Но доброта без ума живет недолго. Эти люди просят всегда, когда голодны и когда сыты. И так же легко нападают все на одного. Думай, кого кормишь — змею или кролика. — Лицо говорившего было чуть различимо. — Меня зовут Алевт. Но я — не грек. Я франк. Я хожу здесь долго и знаю, что говорю. Это — землетрясение. Люди обезумели. И многие перестали быть людьми. Совсем перестали. Нужно пройти поскорее, не останавливаться. Мы еще встретимся. — Он мягко провел ладонью по щеке Михаила и исчез, растворился в темноте.

На ночь вокруг лагеря усилили охрану. Со времени Великого землетрясения здесь был край нищих. Они ходили толпами и были не меньше опасны, чем разбойники. У многих было оружие, и они легко пускали его в ход. Голод и страх согнали их в стаю, а стая подчинила своим законам. Человек стаи иной, чем человек толпы и вовсе не похож на человека, действующего по собственному выбору. Одичавшая собака коварнее и опаснее волка.