Еще одна новость. Близ базарной площади есть фонтан, одно из немногих мест, где постоянно бывает вода. Прежде язычники поили там лошадей, теперь это строго запрещено. Здесь всегда многолюдно, и я бы посещала это место, будь у меня здоровье и время для развлечений. Там можно разом встретить человека благородного и беспутного, бродягу, горожанина и крестьянина, служанку, выбежавшую за покупками, знатную даму. Продавцов, менял, ремесленников здесь без счета. Жонглеры развлекают людей, шарлатаны зазывают узнать судьбу, женщины манят доступными прелестями, и полно других развлечений, где можно спустить деньги. Все здесь, сообща — греки, франки-колонисты, мусульмане, христиане — все перемешаны. Здесь можно находиться с утра до ночи, не испытывая скуки, есть где утолить жажду и голод. Немало пьяных, хоть за порядком следят, а тех, кто начинает буйствовать, забирает стража. Проспавшись, им придется уплатить немалый штраф или отведать наказание плетьми. Порядок тверд, но прошел слух, что отсюда исчезают люди. Достоверно известно о двух, каждого видели на этой площади. В связи с походом расследование пришлось отложить, но теперь король выразил Раймунду неудовольствие. Я вижу, что муж озабочен. Иногда, впрочем, у него остается время для меня, но какой прок от внимания и сочувствия слабой женщины.
Франсуа жил скрытно, таково было условие, поставленное ему греком — хозяином Магдалены. В назначенный час он приходил в трактир, она брала светильник и вела его за собой в комнату на втором этаже этого жалкого дома. Сначала по скрипучим ступеням, затем по длинной галерее с прогнившим полом, в комнату без окон за шаткой дверью. Вводила за собой, ставила тусклый светильник на стол. Больше здесь не было ничего. Топчан, покрытый куском ткани. Они оставались вдвоем. В ее желании не было притворства, так, по крайней мере, кажется человеку влюбленному.
В темноте лицо ее начинало светиться, оно — он знал точно, было тем самым, что привиделось ему во время болезни. Время замирало. Грек напоминал о себе осторожным постукиванием в дверь. Соседи шумели, пьянствовали, эти двое не слышали, отзывались только на этот скребущий звук мыши. Уходил он первым. Он уговаривал ее уйти с ним, она отвечала
Как ни странно и даже оскорбительно для христианина, теперь он с еще большим рвением продолжал ходить в церковь. Он не испытывал раскаяния, которое непременно должно было овладеть человеком богобоязненным, влекущимся под гнетом соблазна. Однажды что-то толкнуло его, он зашел на греческую часть храма и в иконе в темном углу за колеблющимся светом лампады распознал ее лицо. Икона изображала снятие с креста. Никто, кроме Франсуа, не признал бы сходства, выражение, которое так привлекло его, было у всех трех женщин, склоненных над бессильно обвисшим на руках телом. Сравнение можно было признать богохульственным. Но он не испытывал за собой вины и не просил прощения. Его нынешнее умиротворение было сродни благодарности. Если бы его спросили, хочет ли он чего-то еще, он бы удивился. Он бы не понял вопроса. Он отыскал все, что хотел.
Он был кроток в общении. Монахи, которые остро чувствуют греховность, не находили в его поведении ничего особенного. Наоборот, теперь он еще более притягивал к себе. Он спокойно отклонил повторное предложение настоятеля примкнуть к церкви, но, удивительно, ничуть не изменил к себе отношения, не вызвал отчуждения, которое следует за таким отказом. Ведь и к нему присматривались, прежде чем предложить, оказать честь. Он не вызывал раздражения и протеста.
Франсуа сторонился шумного общения, которым славилось общество Иерусалима. Единственный, кто был ближе остальных — Жерве. Обеих связывала память о засаде и поимке Юсефа, об этом в городе ходили легенды. Молодой человек считал себя другом Франсуа и гордился выпавшей на их долю славой.
Сам Франсуа относился к своей известности безразлично. Все это время он продолжал жить у Артенака. Тот спросил, не нуждается ли Франсуа в совете, он лишь покачал головой. Не нуждается. У него не возникало сомнений в разумности собственного бытия. Так, должно быть, не видят верхушку горы, карабкаясь по ее склону. Поклявшись служить Святой Деве, которая подняла его с лона смертельной болезни, он не испытывал сомнений. Чувственность женщины казалось ему добродетелью, так страдающий больной входит в серную ванну — с молитвенным вздохом измученного тела. Он не видел ловушки, расставленной Дьяволом, который отыскал жертву и готов торжествовать победу. Если бы его спросили, прав ли он, скрывая свои мысли и желания и являя окружающим показную не примечательную сторону своей жизни, он ответил бы без колебаний, да, прав. Потому что тайна и была его подлинным существованием, подтверждая обретенную правоту вопреки всем доводам против.
