Миллисента встретила Михаила в спешке, поглощенная хозяйскими заботами. — Я вижу, ты не спешишь в город. Ты даже не спросил о братьях. Неужели тебе безразлична их судьба? В судьба старых друзей. — Она выделила эту фразу ударением и взглядом. — Муж готовит праздник. Твое представление будет кстати. Ты ведь не забыл наш уговор?
— Ты — мой друг. — От волнения Михаилу было трудно говорить. — Я люблю Мати. И она любит меня. Мы хотим быть вместе.
Миллисента помолчала, потом голос ее стал другим. Сухим и строгим. — Тебя нельзя оставлять одного. Мати совсем сошла с ума, если так. Подумай, она лучшая из моих фрейлин, а ты — бедный жонглер. Всего лишь.
— Я благородного рода…
— А ты — всего лишь жонглер. — Она будто не слышала.
— Но было время…
— Не знаю, что ты имеешь ввиду. — В глазах Миллисенты вспыхнуло холодное пламя. — Мой муж сделал достаточно, чтобы отблагодарить тебя за наше спасение. Но что дальше? Пора подумать. Прошлое там и осталось.
— Но Мати… Ты не можешь…
— Не могу? — Миллисента рассмеялась, и смех этот не сулил ничего хорошего. — Так вот. Она вернется в город со мной. Может быть, это заставит тебя заняться делом. Ты не расплатился. Я хочу видеть представление.
Утром они уехали. Миллисента не дала попрощаться. Михаилу сказала. — Я думала, ты более умен. Я ошиблась. Возможно, это к лучшему.
Спустя несколько дней пришло известие. На повороте дороги, лошади испугались и понесли. Коляску вывернуло на обочину. Миллисента сумела удержаться и отделалась ушибами. Мати сорвалась в обрыв, ее подняли со дна ущелья без сознания, но живой… Это все, что он смог узнать…
Его никто не торопил. Он снова был один. Сбор маслин закончился, масло отправили в город, снесли в подвалы. Люди разошлись, стало пусто. Михаил ушел, не простившись. Пешком добрался до Иерусалима. Город жил предчувствиями, полнился слухами о походе, сражениях, близких переменах. Люди ждали и надеялись, как всегда…
Михаил уступил дорогу каравану. Стоя рядом, прижавшись к стене, он следил за медленным движением, наблюдая равнодушные, устремленные вперед лица. Вслед на верховыми тянулись повозки, сначала богатые, затем попроще.
— Эй… — Человек был привязан веревками к заднику возка. Занятый своими мыслями, Михаил не сразу вспомнил. Лицо, густо обросшее седой щетиной, лоб, перетянутый багровым рубцом, вспухший закрытый глаз. Михаил с трудом узнал грека.
— Помоги, добрый человек… — Хрипел грек. — Ты помнишь меня, я не сделал ничего дурного.
Спина стражника маячила впереди, другой был на подходе. Михаил пробрался сквозь вереницу бредущих один за другим верблюдов, выполз из жаркого нутра каравана и оказался рядом с греком. Здесь стражи не было. Михаил пригнулся, прячась за повозками, достал нож и стал торопливо освобождать руки и ноги грека от пут. Как раз караван встал. Слышались озабоченные голоса. Люди спешили миновать далекие горы, пока не начались зимние дожди, и теперь досадовали на остановку. Михаил сноровисто делал свою работу. Грек не торопил, дышал тяжело в шею. Караван снова пошел. Ползя вслед на четвереньках, изворачиваясь, чтобы не попасть под копыта верблюдов, Михаил торопливо рвал веревки. Наконец, освободил, обхватил грека, оттащил под стену. Тут их заметили. Стражник закричал, пытался достать копьем, но караван встал между ними. Они побежали вдоль стены, преследуемые воплями стражи, погонщик замахнулся кнутом. Михаил, не останавливаясь, сбил его с ног. Впереди подняли тревогу. Грек стал отставать. Но удача была на их стороне. Между стенами оказался проход, они свернули в узкую улочку, миновали еще одну, заскочили в брошенный дом. Здесь, около выхода из города развалин хватало. Сзади было тихо. Их не преследовали. Караван прошел своей дорогой. Грек без сил повалился на камни. Михаил достал флягу.
Грек пил жадно. — Я останусь здесь, пока не стемнеет. Спасибо тебе, добрый человек. — Грек прижал руку Михаила к заросшей щеке. — Ты иди, иди. Если буду жив, найду тебя…
С этим они расстались…
Владение Жоффруа открывалось на улицу воротами с просторным двором за ними, галереей от солнца и скрытым в ней множеством дверей большого дома. Его накормили и велели ждать. На следующий день позвали к хозяевам.
— Моя жена рекомендовала тебя, можешь остаться. — Распоряжался Жоффруа — Есть будешь на кухне. Ты обещал развлечь нас своим умением. Будешь стараться, не пожалеешь.
— Он согласен. — Ответила за Михаила Миллисента. Она сидела рядом с мужем. Рука была недвижно прижата к груди. На голове белела повязка. Она с трудом пошевелилась, пытаясь согнуть ногу.
Михаил отмолчался.
— Я вижу, что согласен. — Подтвердил Жоффруа.
