А рядом, выше в пустых улицах жизнь замирала, пряталась в углах и тупиках изгородей и стен, уходящих внезапно в глухую темень, ныряющих в каменные мешки, в глубине которых смутно блестела влага и тянуло гниением и плесенью. Здесь нашли приют убожество и нищета, оттесненные из сверкающего золотом полдня. Приходилось идти, вытянув руки, ощущая под пальцами влажную шероховатость камня, не надеясь на зрение, измученное внезапными вспышками света и бросками в угольную чернь, будто две нити сплелись в одну: белая-черная-белая-черная. Потом и она — эта нить оборвалась, и путники оказались внутри длинного каменного коридора, ползущего вверх по сбитым ступеням. Стало совсем темно, даже не верилось, что где-то рядом есть солнце, хоть кожа еще хранила его жар. Шли осторожно по одному, держа друг друга за одежду, чтобы не оступиться в жидкую грязь. Совсем близко за стеной переговаривались женщины, бормотал невидимый ребенок, шлепнулась на землю вода, но не было никого. Единый мир, как будто, распался на два: света и тьмы. Это была одна из новых зрительных примет, не знакомая по прежней родине — мир без полутонов, без ласкающего глаз ощущения вечерней тени, лесных сумерек, белесого тумана. Два раза коридор резко менял направление и тогда далеко внизу рваным лоскутом вспыхивало море. Они выбрались на гору и долго стояли, прикрыв глаза, чтобы привыкнуть к свету. Город лежал под ними, подползал к воде плоскими квадратами крыш, узким многолюдным пятаком площади, разрывом скал, каймой белой пены. А дальше, куда только мог достать взгляд, разворачивалось бесконечное пространство моря.
Нужно было идти. Вытянувшись лентой, они покинули Яффу. Оставалось пятнадцать часов неспешного пути до Иерусалима. Дорога вела среди цветущих апельсиновых и лимонных рощ, плотно обступивших Яффу. Земля в розовой пене полнилась благоуханными ароматами. Дорога вела на плоскогорье, сплошь покрытое зреющей пшеницей. Все, что они слышали дома и принимали за сказку, оказалось бледным сном, немощью воображения. Действительно, кругом был рай. Они шли притихшие, впитывая каждое мгновение удивительного пути. Потом был отдых в роще молодых маслин, высаженных по приказу короля Готфрида. На этом месте первый раз в пределах Святой Земли встало на отдых его войско. И его люди так же, как все они, начиная с первых пилигримов, разнесли по Европе быль, похожую на легенду. Шли среди полей, пока впереди не возник минарет — след, оставленный язычниками и сохраненный в качестве ориентира. Это была Рамла. Город встретил их колокольным звоном греческого монастыря. Первый христианский храм в Святой Земле был здесь — церковь Святого Георгия. Они преклонили колени в ее стенах, как сделали ранее крестоносцы. Те служили здесь молебен за освобождение Иерусалима, и с тех пор тысячи других, кто прошел по их пути, не уставали благословлять Господа.
