Так они поднимаются. Потом, почти сравнявшись с вершинами гор, дорога неожиданно перетекает в плоскую, как стол, равнину. Унылое единообразие камня вспыхивает и расцветает множеством красок. Розовый туф, светящийся, как кожа девушки. Маслянистая желтизна мрамора. Ослепительная белизна россыпей мела, в черных искрящихся блестках кремня. Ничего этого они не замечают, потому что солнце бьет беспощадно. Свет кипит, отражаясь от поверхности скал. Они теряют зрение, и бредут, ослепнув, вытянув руки, спотыкаясь, процеживая огненный свет сквозь сомкнутые веки. Проводники, знающие тайну солнца, подбадривают, обещают скорое прозрение. Уже близко. И действительно, когда боль в глазах слабеет, и они могут осторожно приоткрыть воспаленные веки, то видят впереди каменную громаду, которая плывет и плавится в раскаленном воздухе, как в пламени огромного кузнечного горна. Это еще одно видение, еще один мираж, испытание для измученного рассудка. Солнце ведет золотую кайму по линии стен, небо теряет цвет и сливается с камнем, башни растекаются от жара. Все это странное, нелепое видение, целый город — призрак разом поднимается над землей, встает над горизонтом, за которым не остается ничего. Только бездна и беспощадный огонь солнца. Они уже не отличают камень от облака, город от корабля, сон от яви. И в момент, когда видение завладевает целиком, они вдруг сознают, что впереди не бред, не мираж, не прихоть воображения, не сгущение воздуха, а земной город, в реальность которого они все еще не могут поверить. Потому что само это слово, это имя полнее его содержания, полнее всего, что они уже видели и испытали. Это то, ради чего они пустились в путь. Они опускаются на колени и ползут, совершая последнее усилие и хрипя высохшими ртами: — Иерусалим, Иерусалим.
Обманчивы и коротки дни мира, заполняя время блаженным довольством, будничными заботами, суетой, легковесной, как разменная монета. Коварно заблуждение о постоянстве непостоянного. Дни, исполненные вялого покоя и ленивого любопытства, погружают в жаркую одурь полуденного сна, ослабляют силу молитвы. Ибо о чем просить, когда цель кажется достигнутой, волк поселился рядом с ягненком, и малое дитя способно водить рядом лань и молодого льва.
Щедро выглядели базары Иерусалима в 1115 году от Р.Х. Изобильные, богатые, поражающие красотой, способные накормить самого ничтожного, ибо всякому есть здесь сегодня место, и призывы Исайи обернулись долгожданной наградой. Все любящие Иерусалим — взыграйте перед ним. Так было сказано, а теперь свершилось. Многих можно встретить здесь. Земледельца, приехавшего продать урожай, рыцаря, глазеющего со скуки на торговые ряды, бойких служанок, хвастающих знатностью своих господ, благородных дам, которые, храня достоинство и сгорая от любопытства, прибывают сюда на руках чернокожих носильщиков и разглядывают людскую кутерьму из-за сомкнутых занавесок. И многих еще: иудеев, опасливо, но упрямо пробирающихся к развалинам своего храма, жителей прибрежных городов, так и не сдавшихся христианам, ловких египтян из Александрии, смуглых сирийцев, загадочных купцов из Китая и невообразимо далекой Индии, бедуинов из глубин Аравии, где, как говорят бывалые люди, ущелье между двумя горами связывает мост из ноги мертвого великана, а с тех, кто проходит по нему, берут особую дань на масло таинственного дерева, сотни лет спасающего огромную кость от гниения и порчи. Нескончаемой чередой тянутся в Иерусалим пыльные караваны из Алеппо и Антиохии, вливаются в другие, упорно бредущие из Тартуса и Триполи, входят в город шумные малоазийские армяне, спешат греки из далекого Константинополя, до сих пор пытающиеся утвердить в Иерусалиме свою веру взамен латинской ереси. Бредут караваны с востока и юга, а навстречу им с морского побережья везут и везут купеческий товар. Волна за волной наполняют город паломники, чтобы своими глазами увидеть Святые места, помолиться у подножия обретенного Гроба, омыться в Иордане. Этим свершается мечта всякого христианина, и многие остаются здесь навсегда. Отныне мечта их жизни исполнена.
