— Тогда не будем терять время. — Артенак был доволен. — Но тебе нужно показываться почаще. Здесь самое живое место в городе. Королева давно умерла. А женщина диктует порядок в доме. Потому король приглашает Миллисенту разделить с ним обязанности хозяйки. С нашими людьми непросто справиться. Но она это умеет.
Они шли, полагаясь на свет редких факелов и сияние луны.
— Кто этот господин? — Франсуа описал чернобородого.
— Этот… — В голосе Артенака послышались пренебрежительные нотки. — Посол Византии. Другого такого не найти. Настоящий павлин.
— А почему его имя связывают с Миллисентой? Я представился ей.
— Когда ты успел? — Удивился Артенак.
— Она подозвала. И спрашивала о брате Михаиле. А потом я случайно услыхал… — и Франсуа пересказал подслушанный разговор.
— Она знакома с Михаилом… — Задумался Артенак — Эта женщина постоянно удивляет меня. Ее муж Жоффруа был непримиримым врагом Константинополя. Но угодил в плен к эмиру Дамаска. Она приехала, когда он уже был там. Одно время она враждовала с этим послом и за себя, и за своего мужа. Но недавно посол получил новые указания своего императора. Тот хочет втравить нас в войну с Дамаском. И теперь они заодно с Миллисентой. Она требует идти на Дамаск, освобождать своего мужа, а Константинополь готов терпеть Жоффруа, лишь бы наши окоротили ненавистного эмира. Миллисента и посол стали неразлучной парочкой и вдвоем наседают на Болдуина, требуя войны.
— А Болдуин?
— Ему трудно. Мы здесь одни, любая ошибка смертельно опасно, как и бездеятельность. Король нуждается в собеседнике, чтобы порассуждать вслух. Впрочем, он играет в шахматы не только со мной.
— А что думаешь ты?
— Нам нечего таскать для других каштаны из огня. Даже, если мы победим, то ослабеем после этой победы не намного меньше, чем от поражения. Болдуину не слишком везет. Ты видел его перчатки? Под ними следы ожогов. Он уже пытался одолеть их, а кончил тем, что сам угодил в плен. Мусульмане подожгли траву, и вытащили его — обгорелого. Он не любит об этом говорить. Все делают вид, что он сбежал. Знаешь, короли тщеславны, как дети. На самом деле они взяли его тогда, эмир велел лечить ожоги и выпустил из тюрьмы почти без выкупа. Болдуин помнит это, слава Богу, он не часто повторяет ошибки. Он запретил Жоффруа воевать с эмиром. У них были споры на границе, которые следовало решить мирно. Но Жоффруа нарушил приказ и попался. Пусть теперь посидит, пока не образумится.
— Значит, Миллисента и посол требуют войны.
— Вот именно. Миллисента знает, как влиять на мужчин. Болдуин одинок и нуждается в женщине. Ты видел ее фрейлин. Они иногда задерживаются в королевских покоях до утра. Но на этот раз у Болдуина хватит твердости. Я надеюсь. Сегодня он вспомнил, как во время Иерусалимского похода отколол часть войска и увел под Эдессу. Тогда его подбила первая жена, англичанка. И он сказал, что с тех пор зарекся слушать женские советы. Наш первый король Готфрид, когда умирал, взял с него клятву, что он будет блюсти государственный интерес, презирая любые соблазны. Нужно отдать должное Болдуину, в его лице мы имеем мудрого короля.
— Тогда не о чем беспокоиться.
Артенак вздохнул. — За свою жизнь я видел немало удивительных людей. Удивительных тем, чего никак от них не ждешь. Даже от хороших знакомых. Соблазны велики, а обстоятельства меняются. Кроме того, молодежь хочет войны. Только старики знают цену мира. Еще хорошо, если нас слушают. Но все равно потом поступают по своему. Посмотрим, что будет теперь. Вот мы и пришли.
Так закончился для Франсуа первый день в Святом Городе.
Больше месяца Франсуа жил в доме Артенака. Еще недавно время торопило его, а теперь остановилось, застыло. Один день был похож на другой. Город жил буднично, размеренно спокойно, оцепенев под жаркими лучами солнца. И сам Франсуа не спешил. Многое здесь было для него в новинку, требовало спокойного размышления, усилий ума и сердца, которые как будто дремали, утомленные обилием впечатлений.
Он вставал затемно и шел к церкви Воскресения. Вместе с монахами отстаивал заутреню, его отрешенный вид привлекал внимание. В будни церковь была пустынной. Он готов был находиться здесь часами, впитывая таинственную тишину. Покашливание, шелест одежды, легкие шаги, голоса, что доносились будто ниоткуда. Монахи узнавали его и встречали приветливо. Его спокойное чистое лицо обращало на себя внимание.
Он выходил из полумрака церкви, поднимал голову, видел ослепительное сияние утра и неба, распахнутого во всю бездонную глубину. Потом шел бродить по городу. Теперь он легко мог найти дорогу к дому Артенака. Иерусалим оказался другим, чем тот, который был рожден его воображением. Он был, как путник, на длинном пути. Начало — далеко позади, цель впереди скрыта, и смысл только — в самом движении.
