А еще двое из девятнадцати размечтавшихся были настоящими холостяками. Эти счастливцы приударили за Линь Хун по полной. Один даже приносил родителям Линь Хун выписку из медицинской карточки — что он не псих и не хроник. Когда про это узнал второй претендент, он тут же радостно схватил истории болезни своих родителей и понесся с ними к Линь Хун. Разложив их на столе, как знаменитые свитки, он стал листать бумажки, призывая всех посмотреть, что его родители ничем таким тоже не болели. Насчет себя он бил кулаком в грудь и твердил, что у него и карточки-то нет. Еще он рассказывал, что с рождения не знает, что такое болезнь — даже насморка не было. В детстве, когда кто чихал, так он умирал от любопытства: думал, что это они через нос пукают. Едва он произнес это, как в носу у него зачесалось, а рот непроизвольно раскрылся. Когда он вот-вот должен был чихнуть, претендент сделал над собой нечеловеческое усилие и сдержал чих, словно проглотил горькую пилюлю. Сделав вид, что зевает, и быстро прикрыв рот рукой, он сказал с ложной скромностью:
— Сегодня чего-то не выспался.
Эти двое холостяков наведывались домой к Линь Хун и видели там ее равнодушную физиономию. Потом они принимались болтать с ее родителями, те вежливо смеялись, и претенденты, воспарив в облака и не помня себя от счастья, тут же начинали изображать из себя будущих родственников. Родителей Линь Хун они звали не иначе как «пап» и «мам», так что те тряслись от отвращения.
— Не надо нас так называть! — махали они руками.
Один зятек, почувствовав неладное, перешел на «дядюшку» и «тетушку». А другой, еще наглее, чем Бритый Ли, все продолжал гнуть свое: говорил, что рано или поздно все равно станет так называть, так уж лучше раньше, чем позже. Родители Линь Хун разозлились:
— Да кто тебе здесь мама? Кто тебе папа?
Линь Хун терпеть не могла этих расфуфыренных скряг. Они всегда заявлялись с пустыми руками, а когда доходило до ужина, то все мешкали и не хотели уходить. Думали, как бы поесть задарма у Линь Хун. Один, правда, угостил ее как-то семечками. Сидя за обеденным столом, правую руку он все время прятал в кармане. Как только родители ушли на кухню, он вытащил свои семечки и протянул их Линь Хун с таким видом, будто протягивал южноафриканский бриллиант. Семечки были мокрыми от пота, между ними затесалась пара ниток от штанов. Линь Хун стало противно. Она отвернулась, словно ничего не видела, и подумала, что этот тюфяк еще хуже Бритого Ли.
Сначала родители из вежливости всегда оставляли не думавших уходить женишков на ужин. Откушав в доме Линь Хун, они тут же начинали хвастать, что теперь у них с Линь Хун любовь. Эти парни в красках расписывали всем встречным и поперечным, как было дело. Один бахвалился, что мать Линь Хун накладывала ему еду с большим энтузиазмом. Услышав это, другой тут же присочинил, что ему с неподдельным чувством накладывала сама Линь Хун. На этом женишки не успокоились: велели своим друзьям раструбить везде про свои воображаемые шашни. Их друзья считали, что дело не выгорит: понарассказать-то просто, а вот если сам предмет мечтаний узнает — то-то позору будет. Однако ж претенденты были совсем другого мнения: видя, как лезет вон из кожи противник, каждый думал, что ничем ему не уступает и нужно непременно превзойти его размахом. Если в конце концов ничего не получится, все равно ухаживать за Линь Хун — дело почетное, так можно и себе цену набить. Потом если с другими девками гулять, королем будешь.
И вот однажды двое любовных спекулянтов встретились на узкой дорожке. Один из них как раз шел по улице и самодовольно вещал о своих с Линь Хун делах, а другой, не в силах такое выносить, остановился и заорал благим матом:
— Херня какая!
Так эти двое сцепились посередь Лючжэни, ругаясь на чем свет стоит и брызжа слюной. Народ решил сперва, что они собрались драться: изливая потоки ругательств, женишки начали закатывать рукава — сначала один, потом второй. Толпа зевак отступила назад, освобождая им место для кулачного боя, который вот-вот должен был начаться. Тогда женишки наклонились и закатали штанины. Народ раздухорился еще больше: они наверняка собирались биться, поднимая клубы пыли, не на жизнь, а на смерть, как самые первоклассные боксеры. Закатав все, что можно было закатать, женишки так и не ударили ни разу. Они продолжали честить друг друга, только стали больше плеваться.
В самый напряженный момент появился Бритый Ли. Доложившись о проделанной работе Тао Цину, он шел обратно в артель и тут увидел собравшуюся на улице толпу. Ухватив кого-то за рукав, он спросил, что происходит.
— Щас Третья мировая война начнется! — ответил тот.
