Впереди лежал зеленец. До того размазанный и обширный, что взгляд не постигал его целиком, не вычленял из дымки над озером.
Вот, стало быть, он и город.
Путь, на который у людей не считалось зазорным полагать сутки, дикомыт пролетел за вечер и ночь.
Он ударом кайка бросил себя вперёд, хлынул со спуска, побежал дальше.
Ближе к туманной стене Ворон понял, отчего в старину «гостинцем» именовали не подарок, не сбережённое в пути угощение, а наезженный тор, стезю гостей-торгованов. Люди с санками и без санок двигались сплошным ходом. Дикомыт сперва продолжал кланяться то вправо, то влево… погодя перестал. Замест взялся пристально наблюдать идущих, ловить обрывки речей, присматриваться к повадкам. Приметил раз или два, как на него обращались украдчивые девичьи взгляды. Задрал было нос. Спохватился: не того ради пришёл.
Вот, стало быть, что такое большой торговый день в Шегардае…
Иные останавливались, выкладывали товары и принимались голосить, зазывая покупщиков, даже в зеленец ещё не войдя.
— А кому гребни костяные для кудрей русых, чтобы хмелем вились?
— Налетай, желанные! Горшки звонкие, лощёные, поливные! Сами варят, сами парят, сами из печи на стол прыгают!
Эти продавщики не чаяли захватить себе на торговом юру бойкого места. В Торожихе тоже таких видывали, несмелых и вялых. Люди сворачивали, приценивались, качали головами, шли дальше. Ворону было страсть любопытно, но он пошёл мимо.
— Ишь, народищу! — удивлялись кругом.
— Правда, что ли, Высший Круг аж красного боярина посыльным прислал?
— Если правда, с веским делом, поди.
Ворон внимательно слушал.
На плоском острове, отличимом от ледяных полей лишь торчащими вершинами деревьев, один за другим воздвигались шатры. Там расположился привоз. Путники с большими упряжками въезжали на подворья, ставили временное селение, привязывали собак, перекладывали товар на телеги.
С Привоз-острова вдруг подала пронзительный голос дудка, сипловато отозвались струны гудка. Ворон сразу насторожился, принял на заметку.
«Всё как есть высмотрю, вызнаю… Чтобы учитель наверняка…»
В зеленец входили горой. На последних саженях снега Ворон отвязал лыжи, пристегнул вместе с посохом ремнём к кузовку. Выпустил из-под кушака полы кафтана, подвёрнутые в пути для удобства. Принял самый наглый вид, поскольку в животе начался трепет. Пошёл вместе с сопутниками в туман.
Вынырнул по ту сторону, опять едва не запнулся на ровном месте.
Перед ним была Ойдригова стена.
Высота в ней была хотя далека от той, на которую они лазили по верёвкам, но… некоторым образом чувствовалось, какой мощи была великая Андархайна, когда приводила к дани Левобережье, посягала на Коновой Вен. Прясла, связанные облыми желваками башен, шагали по островам, спускались к воргам, выгибались над водой сводчатыми перемычками для пропуска рыбачьих челнов, даже больших парусных лодий… только где они были ныне, те лодьи! В рыжую озёрную рябь спускались запорные решётки, изглоданные ржавчиной, обросшие висячими космами. Одни едва казали себя из каменных гнёзд, другие, перетлевшие, развалились и торчали со дна, третьи косо свисали, съехав до половины…
В самые плящие морозы стена оказывалась прямо в тумане. Сырость увечила её, выбивала камень за камнем, но могучая древняя кладка сдаваться не собиралась.
— А люди что говорят? Какое такое дело?
— Да всё бабьи сказки передают. Одна жёнка слышала, наместника поставить хотят, другая — боярина невест прислали смотреть…
— Невест? Для кого?
Ворота, принимавшие южный путь, стояли настежь распахнутые. Ворон опустил руку на поясной кошель. О здешних крадунах он был порядком наслышан: тор, да ёр, да третий вор! С надвратной божницы улыбался людям каменный лик. Ворон присмотрелся. Даже сквозь сплошной мох было заметно: чьи-то руки пытались лишить образ мýжеских черт, отбить бороду и усы… сделать из Владыки Владычицу. Не справились. На входящих по-прежнему радостно и светло взирал Бог Солнца. С укороченной бородой Он лишь казался моложе. Ворон, как подобало, поклонился Ему. И вошёл.
Многомудрые предки облюбовали для жизни большой островняк в самом сердце широкого Воркуна. А и что бы не жить? Рыба ходит руном, лови хоть с порога, никакой враг укрывом не подберётся, и для торга место удобное…
Андархи возвели крепость, поставили обережное войско, учредили губу. Ойдриг Воин, строитель стены, был всего лишь царственноравным. Покорение Левобережья вознаградило его браком с дочерью Хадуга Седьмого. Сделало родителем целой ветви царевичей. Ветвь числили среди младших, но она звалась Шегардайской, и в том была великая честь.
— Слыхали? К лобному месту доски несут, знатную лавку ставят.
— Вечевать, значит, будем?
— Большим вечем, раз дело весомое.
Со времён Ойдрига город пережил многое. Военную славу, время надежд, когда Шегардай видели чуть не северной столицей державы. Потом — ратные неудачи, упадок, насмешливое звание тронного города захолустья. Наконец — Беду с победушками.
И ничего, не запустел, не пропал. Жил себе.
