— Владыка милостивую расправу творил, — продолжал Злат. — Отказался Кокура шпыня выкупить. С казни Скалиха заговариваться начала, а там не проснулась. Кокура неделю крепился. Свил петлю из верёвочки, на которую баранки низал. Улеш сперва себя винил, тоже в петлю ладился или в пропасть вниз головой. Потом всё наследье с наддачи пустил и мне в ноги ударился — в новом краю новой доли искать.
Ворон молча грыз коваными лапками наст.
— Брат его Утешка возле края смерти колыбельную пел, — сказал Злат. — Улеш в крепости услышал, заплакал. Другие ребята тоже с повестями забавными, дикомыт. До Ямищ врать хватит.
В сумерках Ворон различил впереди чужой след.
Сразу повеяло грозой. Злат вспомнил жестокую судьбу тестя, россказни о бесчинствах разбойников. Обозные псы вздыбили загривки, стали рычать.
Пока молодые походники снаряжали самострелы, дикомыт вышел на погляд. Вот склонился над узкой полозновицей, вгляделся, сделал шаг и другой. Снял рукавицу с варежкой, что-то ощупал. Поднял к лицу, втянул запах, чуть ли не языком тронул.
— Вовсе усталый прошёл, — поведал он Злату. — Руку правую берёг. Только что был.
— Куда шёл хоть? — спросил Злат.
Ворон вытянул руку:
— В Истомище к ночи метит добраться.
Старую заимку считали удобной для отдыха. Путевники не советовали пробегать её второпях: далее простирался немилостивый Шерлопский урман.
— Вот чего не пойму, — продолжал Ворон. — Нарта пёсья, гружёная, а тащит пеш. Где упряжку покинул?
Злат сразу предположил:
— Разбойники отобрали.
«Дикомыты затечные…»
— Поклажу отстоял, собак отдал, — кивнул Ворон. — Обойти бы стороной этого человека.
«Царям Андархайны свойственно великодушие…»
— Если странник нуждается в помощи, мы окажем её.
— Воины Гедаха Отважного нашли умирающего хасина, — медленно проговорил Ворон. — Царь велел повить его раны, дать припасов и отпустить…
— А тот навёл на Гедахов отряд войско, и благородный царь пал в бою, — подхватил Злат. — Я ничтожен в своей семье, дикомыт, но про Гедаха Отважного песни поют, а Гедаха Сторо́жного, не отмеченного великостью сердца, числят среди предков лишь из уважения к правде.
— Зато Отважный правил два года и один день. А Сторожный — двадцать лет без одного дня. Отец послал меня ради твоего благополучия, не для славы.
— Я не брал у тебя роту телохранителя, Ворон. И сам не ро́тился слушать, как присяжного рынду. А вдруг там бакунич бедует? Мне ради страха мимо брата пройти?
Ворон смёл рукавицей куржу, скопившуюся у прорезей хари.
— Вот что, кровнорождённый… Если до ночлега странника не переймём, я один сбегаю посмотрю, добро?
Нарта вправду оказалась поместительная, четырёх аршинов длиной. Человек меховым кулём сидел на тюках, раскачивался взад-вперёд. Не вдруг заметил лыжников, явившихся из-за низкой гряды. Когда наконец увидел — хотел вскочить, закричать… сил недостало. Взмахнул рукой, повалился. Оружные парни подходили к нему, убирая пальцы от кляпышков самострелов. За спинами бегунов фыркали оботуры, тяжело подминали тор гружёные сани.
— Не помстились… — всхлипнул человек и заплакал, тычась лбом в снег. Спина в полуторной шубе казалась сутулой от широкого мехового оплечья. Правый рукав — разворочен зубищами чуть скромнее медвежьих. Виднелись повязки, неуклюже намотанные, пролитые кровью.
Спасённого взяли в болочок, где ехали семьи слуг. Сзади подчалили санки. Тягу, едва посильную человеку, упряжные быки не заметили. Собаки с недовольным рычанием обходили и самого подборыша, и его нарту.
Два следа сошлись в один.
Ворон догнал Злата, снова принявшего черёд впереди, по чистому целику. Злат ждал перекоров, услыхал неожиданное:
— Я знаю терпельника.
Злат оступился ногой в лапке.
— Ваш, что ли? Из Пятери?
«Ну не дикомыт же… Хотя… если они Бакуню…»
— Нет. Видел, шуба пёсьими хвостами обшита? Его так и зовут — Хобот. Это чтоб упряжка быстрей бегала и вьюга след заметала. Хобот зна́тый мая́к. У лихих людей покражу скупает и по воровским рядам продаёт.
Злат тревожно задумался, чем могли быть набиты мешки на саночках Хобота. В Выскиреге воровского ряда не велось, но добычный двух таких стоил. Злат хаживал с царятами. Видел оружие не беднее того, что досталось в подарок великому котляру. Видел ко́рзна старинной парчи, наспех отмоченные от крови. Детские гремушки светлого серебра…
— Теперь послушал бы ты меня, Коршакович, — тихо, с нажимом проговорил Ворон. — Завтра пусть этот Хобот погреется, в себя возвратится. А послезавтра я пытать его стану.
— Как?.. — Злату влез под кожух мороз. — Зачем?..
Темнота мрела всё гуще, светильников рядом не было, только мерцали впрозелень голубые глаза.
— Пока не скажу. Завтра, если что увидишь или услышишь, дивиться забудь. Молвлю слово, поддакивай знай. А там — как Справедливая рассудит.
Рана Хобота, обнажённая в болочке, отвращала безобразием вспоротой плоти. Рваная кожа, отёкшая мешанина мясных волокон и жил…
— Ты, батюшка, не под волком ли бешеным побывал? — испугались чернавки.
