— Кровь, — спокойно ответила Корениха. — Пращур выкрасил его своей кровью, ожидая в бою смерти или победы.
Светел даже руки отдёрнул, не смея тревожить святой давний покров. Чуть не спросил, не о дедушке ли Корне шла речь. Нет! Доспех, хранимый Пеньками, был гораздо древней. Там, где к тканым пеленам прилегали верёвки, сквозь черноту казался рисунок. Светел поднял глаза. Бабушка стояла строгая, суровая. Кивнула:
— Расчисти, дитятко.
Светел очень осторожно провёл пальцем там, сям…
Кругом навершья распахивал крылья серебряный симуран. Держал в передних лапах снасть вроде маленького толстого лука, круто согнутого, наряженного десятком тетив.
Склонённую голову внука накрыла бабушкина ладонь.
— Владей, Светелко, — тихо сказала Ерга Корениха. — Благословляю.
Если держать отсюда прямо на север, попадёшь в Житую Росточь. Налегке, да не сильно задерживаясь, долетишь в четыре седмицы. Санным поездом, как теперь, — доползёшь месяца за два.
— У твоей любимицы нежное лицо и узкая кость, — сказал Злат. — Право, моим высокородным сёстрам служат девушки, отмеченные куда меньшим изяществом. Она ведь не с рождения на костылях?
Места здесь были морозные, вовсе глухие. Без дорог, без следа. Ни зверя, ни птицы, ни рыбного зеленца. Выскирегская дружина бережно расходовала припас, сличала холмы и бедовники с приметами, означенными в путевой росписи и… уповала на чутьё дикомыта.
— Как ты понял про костыли? — спросил Ворон.
Моранич и кровнорождённый шли за санями, отдыхая после тяжёлого целика.
— Кто скорбит ногами с младенчества, отдаёт всю силу плечам. А Надейка соразмерна не только лицом, но и станом.
— Не зря я её, похоже, берёг, — пробормотал Ворон.
Злат жарко покраснел под меховой харей:
— Я думаю о невесте и замечаю красавиц, гадая о чертах ни разу не виденной… К тому же я столько раз слышал о своём подлом рождении, что неволей высматриваю в других благородство, обошедшее меня самого. Твоя чернавушка могла бы служить праведной сестрице Эльбиз! — Подумал, засмеялся. — Пожалуй, государыня её бы драться костыликами научила…
— Тебя послушать, сокровище Андархайны кого хочешь убьёт. А царевич что? С полатей гузном сажу мести?
Мороз обратил смех в кашель.
— Типун на язык! Государь Эрелис всякому оружию изобучен. Просто он… сказано — государь. Ему премудрым рассуждением врагов покорять. Царевна… — Злат улыбнулся. — Она ж старшая. Сколько лет с братом не знали, доживут ли до вечера. Привыкла меньшого оборонять.
Ворон закатил озорные глаза:
— А жених не знаючи обоймёт…
— Эй, лодыри! — донеслось с передка. — Выходи черёд принимать!
Возчики, люди работные, вежества в обхождении не постигли. Вовсе не знают ни царственных отпрысков, ни гордых мораничей. Могут пугой замахнуться, если старания не увидят. Ещё ведают они, возчики, три крепких слова. Шепнут в заиндевелые бороды первое — и оботуры влягут в хомуты, помчат, будто ретивые лошади по хорошей дороге. Не заметив доедешь!
Другое слово шепнёт обиженный возчик, и неласковому седоку самый ближний путь обернётся тоской, страхом и муками.
А третье слово — заветное. Никому не доведись услышать его. Обращает оно ручных тягачей буйными свирепцами. Лиходеи насели, топчи, бей, круши!..
…Парни живо обогнали скрипучую вереницу, миновали мотающих рогами дорожников. Пока шли из Выскирега в Чёрную Пятерь, Злат хвастливо решил, будто вполне выучился ходить в снегоступах, сокрушать наракуй. Теперь понимал: зря вздумал кичиться. Не выучился ещё ничему.
— Ты молодицу обратно в стольный Коряжин через нас повезёшь? — спросил Ворон. — Или напрямки пустишься?
Вот кто в самом деле шёл легко и неутомимо, даже дыхания не терял.
«Беда мне от болтливого языка! Вольно было про Надейку в сенных девушках рассуждать…» Злат покачал головой:
— Я с окольными в Ямищах остаться хочу.
Шли по-прежнему без следа. Ворон выносил ногу выше колена, разбивал звенящий наслуд. С дикомытом на снегу не тягайся. Кому труд невмерный, а этот приплясывает.
— Все, что ли, от отцов обездоленные? — спросил он через десяток шагов.
Теперь уже Злат надолго умолк. Оглянулся на сани, белые от инея.
— Кто как, — проговорил он негромко. — Вот Улеш, ближник мой… Хотел уже Кокура Скало приёмыша ладком женить, пекарню в руки отдать. Тут объявляется у ворот ненадобный шпынь. Я, мол, рожоный сын твой Утешка, в Беду злыми бурями унесённый.
— Красно врёшь, — похвалил Ворон. Густой пар от дыхания серебрил мягкую молодую бородку. — Так в чём горе его? Лавки дубовые двух сынов не вместили?
— А в том горе, что Скалиха сына вроде признала, сам же Кокура упёрся и ни в какую. Знать не знаю молодчика и дуру-бабу слушать не буду. — Злат вздохнул. — Тот с обиды в кружало… и порядчика кто-то в драке убил.
Ворон смотрел вперёд, на край леса, синеющий вдалеке.
