Под утро вышли на гряду в нескольких верстах от затона. Добрались без бед и помехи, только на одном спуске Хотён, бежавший за Вороном, поскользнулся, махнул кайком, попал вожаку в левую пяту. Дикомыт прыжком упорхнул на сажень вперёд, фыркнул:
— Погонять вздумал?
Мораничи засмеялись, Пороша весело, Хотён со смущением.
Наверху гряды Ворон велел устроить залогу. Врыться в снег, поесть, немного поспать. Девка вскинулась, будто не бежала в оба конца:
— Как — спать? Пока там… не ждут…
— Тебя не спросили, — буркнул Пороша.
Хотён ничего не сказал, сел под выворотнем, раскупорил заплечный кузовок. Вынул колбаску мороженой икры, шарики зернистой мурцовки.
— Отдохнём, на развед сходим, а там за дело, — буднично пояснил Ворон. — Тебя, дочь отецкая, как хвалить-величать?
— Так Избавой…
Снегопад умерил лютую стужу, донимавшую у притона. Стало можно избавиться от повязок, даже сдвинуть тёплые хари. Молодые мораничи перестали быть близнецами, различимыми только по голосам.
— Избавиться кто-то чаял? — сдержанно засмеялся Хотён.
Она не смутилась:
— Так батюшка Непогодье. Доныне чает…
— Кто?
Блудное племя, оставившее мораничам лесной притон, по сию пору держало обычай сходных имён. Уж и колено родства не каждый мог счесть, а старшие отпрыски всё звались Недобоями, Неустроями, Непогодьями. Свои разбирали, а чужим людям не угождать стать.
— Так родитель избра́нушки моего, — пояснила Избава. — Со двора гонит. Сына бьёт.
Пороша напустил разочарованный вид:
— Вона что. — Оттянул просторный кожух. — А я губу раскатал, думал вместе погреться. — Насёк половину икорной колбаски. — На́ вот. Пожуй.
Ворон хлопнул рукавицей подле себя:
— Сядь. Сказывай.
— Когда они ворота разбили, я в хворост…
— Погоди. Сама чья будешь?
— Родства не упомню, — пожала плечиками Избава. — С Беды сирота. Захребетницей живу… всякой службой хлеб отрабатываю.
— Женихову отику почто немила?
— Так хозяин ве́но заламывает. Либо, говорит, пусть Неугас к нему в кабалу. Какой родитель сына отдаст?
Они, конечно, вспомнили Лутошку с его вилами.
— Разно бывает… А бьёт за что?
Избава чуть успокоилась. "Не Ворон. Для страху заёмным именем нарекли…"
— Прости, господин. Мы-то всем затоном Царице веруем. А у Непогодья в первые годы, когда кровью жертвовали, жену сильно забрали. Сказывают, лицом была хороша… Он с сыном и ушёл за тридевятую чащу. Мораничей гнушается, ну и меня с порога поленом. А Неугас от гнева батюшкина заслоняет…
Тайные воины переглянулись. Мальчишками они слышали о разноладах после Беды. О кострах на требище Великого Погреба. Взрослые поминали глухо, неохотно, да и дело сталось давно, когда сами жрецы ещё постигали угодное поклонение. Уж куда новым ложкам правых с виноватыми разбирать! Других хлопот полон рот был. И ныне хватало.
— Миром не сговорятся, — решил Хотён.
— Что тебе в таком женихе? — спросил Пороша. — К нам прибегай.
Избава отвела взгляд:
— Так иного не надобно…
Медленный рассвет её вовсе не красил. Чёрная, угловатая, крупные костистые руки.
Ворон сделал свой вывод из её слов:
— Умеешь толк донести. Сказывай теперь про злодеев. Значит, в куче хворостяной отсиделась, всех глаз избежала?
— Один пришлый видел… человек добрый… не выдал.
— Который, чтобы мне знать?
Избава задумалась.
— Собой невелик, телом толст… штаны полосаты. Меня узрел, напугался, кудри вместе с шапкой с головы снял.
— Ого, кто вернулся! — щёлкнул языком Хотён. — Как его к телепеничам занесло?
Ворон продолжал расспрос:
— Ты дева мудрая. Кому ещё поцелуя Владычицы велишь миновать?
— Того не знаю, — отреклась Избава. — Одного видела, а зря судить не хочу.
Он ненадолго задумался.
— Ныне ты вдвое против нашего пробежала. Лишку выдюжишь?
— Выдюжу, господин! Обратно за подмогой мчать?..
Ворон говорил о разбойниках, словно всех уже выложил в рядок, как связанных уток, осталось отобрать на убой. По девкиному разумению, тут целиком пригодилась бы ватага из лесного притона. С учителем во главе.
Мораничи недоумённо переглянулись.
— Куда?..
— Так за подмогой… Вас трое всего. Едва развед сотворить…
Они стали смеяться.
— Троих ещё чести много, — сказал Хотён. — В одиночку на худшее посылали.
Небо светлело, вдалеке замаячил пуховый клуб зеленца, маленький в просторном ковше. Ворон медленно проговорил:
— Вот что, девка. Коли впрямь силы есть, беги-ка к своему жениху. Насовсем беги, обратно не вороча́йся.
Дикомыт был редкий красавец. Точёные скулы, глаза впрозелень голубые, как два бесценных верила. Но в этих глазах искрами, проблесками жила кромешная жуть. Ворон! Клок тумана, хищная тень, крылья в чёрном пере. Девки подобное знают сразу. Даже не особенно мудрые.
Избава только нашлась выдавить:
— А… хозяин-батюшка спросит…
— Доживёт, Чёрной Пятери обяжется за выручку. — "Или прибьют, так родня долг поднимет". — Наш труд ему веном станется за тебя.
Галуха держался за угол сруба. Задрав голову, широко раскрыв рот, глядел вверх.
