Далее начались горы. Тропа взбиралась, петляя над пропастью. Михаил не боялся высоты, сказывалась давнее ремесло. Он легко мог пройти по тропе шириной не более камня, а других — упирающихся от страха, приходилось вести силой.
Тропа только недавно была расчищена после страшного землетрясения. Деревня внизу превратилась в груду камня, лишь кое-где устояли стены. Не стало и людей, ушли куда-то или погибли. В глубине огромной расщелины бесформенными пятнами покоились останки овечьего стада. Теперь там хозяйничали птицы, расхаживали неторопливо, поглядывали вверх, взлетали, парили наравне с путниками.
Прошли развалины караван-сарая на плоской вершине. Здесь был перевал, дальше начинался спуск в долину. Со всех сторон простирались бескрайние, как морская ширь, горы, кое-где склоны были густо укрыты лесами, а остальные — безлесны, безжизненны, пустынны под выгоревшей колючей травой в свежих красных оползнях, будто огромных ссадинах на обожженной коже. И среди них тянулись в глубину пропасти каменные потоки, а далеко, плывущая в солнечном свете, стояла башня с обломанным верхом, торчащим, как одинокий зуб в старческом рту.
Горы преодолели за три дня. Шли хорошо, не жалуясь. Лошадь, оступившись, сорвалась, но это не считалось за потерю. Готовились к худшему. Перешли реку. Обвалившийся мост стоял поперек сухого русла, землетрясение вверху в горах изменило течение, и река пошла новым путем.
Михаил был сам по себе, не обремененный обязанностями. Он пристроился к каравану, помогал тащить упирающихся лошадей, разгружал их вечером от поклажи, подставлял плечо на трудном подъеме, и в опасных участках сам шел впереди. Многим, кто плохо переносил высоту, его помощь была кстати. Один раз он едва не угодил под обвал, но вовремя заметил оседающий на тропу камень. Чаще всего он был рядом с сирийским купцом, христианином, постоянно напевавшем себе под нос, веселым человеком с внимательными черными глазами. За работу он получал от него еду, деньги были твердо обещаны по завершении пути. Таких, как Михаил, было несколько — одиноких путников, собравшихся вместе по воле случая. Но он не искал общения. Избавление от неволи, которая казалась неотвратимой, не сделало его счастливым, не наделило тем особенным чувством везения, которое проявляется у удачливых легких на поступок людей. Вместе с избавлением он всегда терял нечто важное — свой дом, актерское ремесло, еще позже Миллисенту. Что он находил взамен? Свободу? Одиночество? Было это вознаграждением или чем то иным? Не все люди способны задуматься над судьбой. Многие так и ощущают себя — щепками в потоке, точнее, в водовороте. Кружась в нем, они могут еще раз взглянуть на собственную жизнь, ее ход от начала до конца. Но что это дает? Они не понимают ее смысла, как будто эта жизнь — не их, а чья-то другая, увиденная со стороны. Прошлое — легенда, будущее — миф, как два крыла в привычном движении — виток за витком, от одного поворота до следующего. Единственно, что верно здесь в горах, сама возможность идти, совершать усилия, не придавая им особого смысла. Движение стало его свободой. Но есть ли в нем цель? И что взамен? Скорее всего, растерянность — вот, что он испытывал, как первый человек, попавший на эту землю. И, как первый человек, он еще не сделал свой выбор. Он осматривался.
Армяне поглядывали доброжелательно, пригласили к своему костру. Одеты были в широкие штаны и куртки из черного сукна. В них — бородатых виделось нечто детское, наверно, из-за одинаковых ярко красных туфель, которые они носили с гордостью, как украшение. Все они возвращались после многолетней воинской службы у императора и потому шли с удовольствием, спешили домой. За ужином пускали по кругу мех с вином, показывали Михаилу, чтобы пил, не стесняясь. Потом долго сидели у огня, тесня друг друга плечами, и, раскачиваясь, тянули песню. Будто мать успокаивает новорожденного сына, вымаливая для него долгую счастливую жизнь.
Засыпая, Михаил лежал на спине и смотрел на звезды. Их блеск завораживал. Люди, среди которых он жил последние годы — моряки и бродяги, часто обращались к звездам и советовались с ними в выборе