Именно Зира первой обнаружила странные перемены в поведении Франсуа. Будто что-то тяготит его. Располагая догадками, которые наготове у женского ума, я решила, что Франсуа влюблен и, наверно, не очень счастливо. При его достоинствах это трудно представить, к тому же мне не удается отыскать предмет его увлечения. Я нигде не бываю, не посещаю даже базар — для этого достаточно служанки, потому расспросила Раймунда, но и он не смог дать ответ. Впрочем, он не слишком озабочен происходящим. Муж мой — человек доверчивый и простой. Про себя же я решила, есть некая загадка, которую я не в силах разрешить.
Вот о чем я подумала, встретив Франсуа на ступенях церкви. Когда же я прямо спросила Зиру, в чем дело, она провела пальцем себе по губам. Так она показывает, что не хочет ничего объяснять. Зира, как будто высохла от здешнего солнца, и наши франки, восприимчивые к черному цвету волос и резким чертам лица, часто принимают ее за колдунью. Признаюсь, я сама недалека от этой мысли.
Хочу сделать несколько замечаний по поводу собственного самочувствия. Иерусалимская жара знакома мне с детства, но теперь переносится весьма болезненно. Особенно трудно, когда ветер нагоняет раскаленный воздух из пустыни. Город будто накрывает тяжелая шапка. Каждый вздох наполняет грудь страшным жаром, останавливается сердце, в голове рождаются странные видения, а в них — желание смерти. Зира считает, бог подземелья, выпускает жар из глубин своего царства. Я готова в это поверить, видения делают меня безрассудной. Кожа моя краснеет, лицо горит огнем. Тогда я думаю, дни мои сочтены. Время останавливается и идет вспять. Оно оставляет меня беспомощной добычей для птиц, которые спускаются с раскаленного неба, и погружают меня в сон. Я смотрю на них из-под прикрытых век, не в силах двинуться с места. Они насыщаются моей плотью, я слышу, как гулкие удары дробят мои кости. Но приходит вечер, жара спадает и почти неслышно поднимается ветер. В нем еще нет ощутимой прохлады, еще только предчувствие спасения, но ветер гонит птиц прочь. Они недовольно бьют крыльями, взлетают, а я остаюсь лежать, распластанная, неподвижная, без сил, в мокрой постели. И медленно прихожу в себя. Иерусалим не прощает долгого отсутствия. Родившись, я обречена жить здесь постоянно или покинуть город навсегда. Я же уехала и вернулась. Теперь птицы — хранительницы мстят за измену.
Луна светит здесь очень сильно и будит меня неожиданно среди ночи. Я не могу лежать, слыша, как сильно колотится сердце, и выхожу посидеть возле дома. Нет никого. Густой лунный свет заливает улицу. Остывающий воздух оживает, он пропитан насквозь этим светом, я поднимаю руку к небу, и ищу в этом свете спасения для сына, для себя, для всех нас….
Постоянные страхи сами по себе притягивают беду. Неприятные новости кажутся мне естественными и воспринимаются с облегчением. Свершившееся, по крайней мере, не тяготит мучительным ожиданием. Так я узнала от Раймунда, они рассчитывают вскоре выступить в поход. Наши высылают к границам войско, чтобы отразить султанов Багдада и Мосула, если те вздумают войти в наши земли. Из города уже вышло несколько сотен конных рыцарей и столько же пеших, эти последние рассчитывают добыть в бою не только славу, но и лошадь. Здесь, в Иерусалиме безрассудство приносит большие плоды, чем благоразумие, а здравый смысл значит меньше, чем дерзость. В отсутствие Раймунда, Артенак зашел, чтобы успокоить меня. Это — лишь набег, чтобы запугать и отступить. А дальше они собираются повернуть на Дамаск, откуда — неслыханное дело, до нас долетают призывы о помощи. Товий примет участие в походе вместе с рыцарями, объединившимися вокруг Роберта Пайеннского. Они выступают в белых плащах с красным крестом, храмовники — так их стали называть по месту расположения близ Соломонова Храма.
Командовать войском поставили Жоффруа. После освобождения из плена он рвется в бой. Более неподходящей фигуры для нынешнего похода нельзя представить. Ведь еще недавно Жоффруа сидел в Дамаске на цепи. Станут ли недавние враги испытывать друг к другу доверие, необходимое в общем деле? Трудно в это поверить. Но сам Жоффруа столь категоричен, что король не стал возражать. Миллисента полностью поддерживает мужа, а этой женщине нельзя отказать в здравомыслии. Я видела ее всего несколько раз, последний — на диспуте. Она красива, умело пользуется румянами и привыкла повелевать мужчинами. Интересно, кого из них она дарит своим расположением. По рассказу Раймунда, это заботит здешние умы и языки. Как и везде, они злы.