— Зачем мы пришли? Отвоевать наши святыни. И мы сделали это. Что получили в награду? Град земной. О чем молим, тебя, Господи? Помоги завершить праведное дело.
Что спросят те, покрывшие себя славой, выдающиеся по роду и званию, достойные всякого почитания? Где они? Глядят с небес и негодуют, видя нашу робость, наше бессилие…
Заигрываем с язычниками, заигрываем с греками. Блудодействуем с дочерьми дьявола. Погрязли в бесчестии и безволии. Грешим и обманываем себя. Говорим, так можно сохранить мир. Неправда. Не станут бояться нас и щадить, если станем испуганно твердить о мире. Только силой можно убедить, только страхом можно заставить.
Греки в открытую похваляются, выдавая ложь за собственную правоту. Как смеют они. Разве они отвоевали этот город и оплатили его своей кровью? Нам досталось. А что теперь? Разве не про нас сказано: умы их ослеплены; покрывало доныне остается неснятым; лежит на сердцах их. Но когда обращаются к Иисусу, тогда покрывало снимается.
А мы обращаемся? Не смеем даже спросить, потому что знаем ответ. И стыдимся его. Говорю это я, враг всякой лжи. Вот что должны. Распрямиться, взять в руки меч, поднять его против народов, не знающих нашего Господа Иисуса Христа, рождённого Девой Марией, пострадавшего и распятого ради спасения рода человеческого…
Может ли быть иное? Нет, не может. Недостойные не слышат. Пусть они живут рядом, молятся рядом. Но чаяния их пусты. Пришло время отделить достойных. Вам я говорю: что завоевано, нуждается в защите, что назначено, должно быть исполнено. Мы несем эту волю. Этот крест. С нами Бог, с нами Христос.
Сказано в сей день, в 5070 год от сотворения мира, а от принятия Христом человеческого образа в 1118 год.
…Голос потух, будто устав от ярости, и последние слова сказаны были спокойно. Но речь воодушевила, прерывалась криками. Тени воздетых кулаков и колеблющегося пламени метались по стенам.
Все было кончено. Расходились в разные стороны, я повернул по знакомому пути. Когда шли по мостку, чьи-то крепкие руки удержали меня, увели в сторону. Под началом невидимого сопровождающего я повернул назад, миновал место недавнего собрания. На стенах опустевшего стойбища — возможно, здесь были когда-то царские конюшни — бессветно дымили угасшие факелы. Я не пытался осмотреться, не пытался сопротивляться, шел молча. Коридор вел все дальше, в подземные глубины. Шли в полном мраке, я чувствовал только лежащую на плече руку и слышал дыхание своего провожатого.
Потом невидимый человек спросил: — Кто ты?
Уже давно я считаю, что задержался на этом свете. И понимание наполняет мне спокойствием. Сейчас оно было кстати.
— Пришел вместе с другими. Много разговоров. Хотел сам поглядеть.
— Согласен с тем, что услышал?
— Хорошие слова не пропадают даром.
С той стороны долго молчали. — Назови себя…
— Артенак? — Задумчиво произнес в ответ голос и добавил, как мне показалось, с насмешкой. — Станешь рассказывать, не забудь, приняли тебя хорошо и приглашают впредь. Нам люди нужны, и ты сгодишься, если захочешь…
Я промолчал. А голос неторопливо продолжал. — Пришел, поглядел, послушал. Как думаешь, что мы можем требовать взамен, чтобы не заподозрить тебя в шпионстве? Теперь от нашего приглашения нельзя отказаться. Согласен?
Что оставалось? — Согласен.
— Сам сказал. — Одобрил голос после паузы. — Мы подскажем, чем сможем быть полезны друг другу. А теперь иди. Тебя проводят, чтобы нашел дорогу.
Без провожатого я бы заблудился. Я поблагодарил, пожав сдерживающую меня руку, освободил плечо и пошел дальше сам. Стояла ночь, но небо было чистым, и в лунном свете я мог видеть собственную тень. Я пошевелил пальцами, поглядел, поправил съехавшую от чужого прикосновения рубаху и отправился спать. Старческий сон неглубок, я просыпался, ворочался с боку на бок и думал…
Никак не удается придти в себя. Все что я успела узнать об этой женщине, и о брате, подсказывало, здесь не сможет кончиться миром. Эта беспутная Магдалена. Она исчезала и появлялась, когда хотела. Кем она была для брата? Не могу объяснить. Любовь? Ревность? Что-то другое? Он не отвечал. А теперь обоих нет.
Беда следует за бедой. Ушла моя лучшая и единственные подруга Зира. Собралась и ушла, предупредив, что будет неподалеку. В городе или рядом? По своему обыкновению не стала объяснять. Сказала, так будет лучше. Кому? Всем… Зная ее характер, я не спрашивала. Зира чувствует опасность, как зверь — приближение далекого пожара. Но почему? Мысль, что я накликала беду своей жаждой мести, сводит меня с ума. Но что случилось, то случилось. Так когда-то говорил мне отец. То же я повторяю сейчас, и смерть негодяев, служит мне утешением. Я поступила так, как он хотел.