В Венеции заболела Товита. Странно, ее болезнь стала проявляться, когда я почувствовала себя лучше, а мои привычные недомогания стали понемногу исчезать. Я давно подмечала недобрый блеск в ее глазах и улыбку, которую она не могла скрыть, при моем нездоровье. Ее чувства мне понятны, ведь я стою у нее на пути. Раймунд должен разрываться, чтобы угодить обеим. По отношению к ней я старалась оставаться доброй и даже угождать, забывая, кто из нас госпожа, а кто служанка. Бог видит мое отношение к ее сыну Товию, которого я, как могла, старалась полюбить. Этот мальчик помогает моему мужу обрести душевный покой. А мне прислуживает Зира — человек, разделяющий все мои невзгоды. Она предана мне больше жизни.
Пока Товита болела, мы отдыхали и готовились к морскому путешествию. Хоть жили мы замкнуто, скупясь на расходы, я могла оценить роскошь этого необычного города. Наш дом был недалеко от строящегося собора Святого Марка, на который ушло столько камня, сколько бы хватило на десяток дворцов. Я могла лишь удивляться тщеславию венецианцев, готовых утверждать роскошью силу своей веры. Местные купцы вывезли из Александрии мощи святого Марка, выдав их местной страже за мешки с соломой. В здешнем соборе они служат мирской власти сильнее, чем евангельской проповеди. Потому я осмотрела собор без душевного волнения. Роскошь алтаря, собрание картин и бесчисленных сокровищ, золото мозаик и эмалей со сценами из священной истории — все это вызывало отстраненное любопытство, но оставило меня равнодушной. Мне захотелось вернуться, войти в нашу маленькую церковь, опуститься на колени, предаться долгим размышлениям и молитве. Здесь я сделать этого не смогла.
Воодушевляла меня музыка, которая доносится отовсюду. Вечерами — прямо под окнами нашего дома, с каналов, по которым плывут длинные лодки с загнутыми носами. Все, что внутри, скрыто шелковыми занавесками, и, пока гребец, стоя на корме, отталкивается длинным шестом, пассажиры услаждают слух дивными мелодиями. Впрочем, судя по свободным нравам этого города, услаждают здесь не только слух. На балконах сушат простыни из тончайшего реймского полотна — я специально узнавала название этой мануфактуры — и замечательные одеяла, расшитые золотой нитью. Огромные ковры, свисающие из окон, держат, не снимая, месяцами, потому что один праздник здесь сменяется другим. Венецианцы любят украшать свои дома не менее пышно и ярко, чем себя. Утром можно наблюдать, как слуги собирают с мраморных плит в серебряные кувшины капли росы. Вместо воды, они служат для туалета местных красавиц. А что за чудо занавеси из сирийской парчи, укрывающие богатые покои. Когда они волнуются под ветром, видно, как свет играет на поверхности цветного стекла и тонет в зеркалах. Мне кажется, я родилась при свете луны и питаюсь им более, чем светом солнца. Как-то во время прогулки я подобрала перчатку из нежной кожи, такие, независимо от погоды, носят здесь богатые люди. Я поднесла перчатку к лицу и ощутила забытый аромат бальзамического дерева, его смолу везут из Аравии и Египта. Помню, в нашем иерусалимском доме такая смола хранилась в специальных сосудах и для меня — тогда еще девочки не было большего блаженства, чем приподнять крышку и вбирать в себя головокружительный дурман. Я будто жила в сладком сне и могла оставаться в нем часами. Здесь у моря, в Венеции ко мне стали возвращаться приметы и образы давней родины. Сначала понемногу, а потом, когда я распознала их, все больше и сильнее.
Тогда же я узнала о том, чему предстояло стать главным в моей жизни. Здесь не обошлось без знамения, которые часто указывают мне на будущее. Вечером, когда садилось солнце и я вышла прогуляться к собору, ко мне подлетел голубь. Их немало вокруг, но этот пришел прямо ко мне, будто ждал, и уселся на руку, хоть у меня не было и крошки угощения. Он переступал по ладони, царапая острыми коготками. Я же терпела, пока он не улетел. Что-то он хотел сообщить. Догадалась я об этом ночью, когда поняла, что ношу ребенка. Можно было понять и раньше, но я была настолько уверена в своем бесплодии, что мысль просто не приходила мне в голову. Знаки, которые распознает даже неопытная женщина, я готова была приписать трудностям долгой дороги.