Я очнулась глубокой ночью. Головная боль прошла, я чувствовала себя легко. Я лежала без сна, глядя в темноту открытыми глазами. Как будто я умерла и пребываю в другом мире, настолько необычным было состояние собственного тела. Никого вокруг, полная тишина, будто я осталась одна в целом мире. Время остановилось. Я плыла глубоко под водой, где никогда не наступает день. Я не испытывала испуга, который часто сопутствует внезапному ночному пробуждению. Сердце билось ровно, я отчетливо ощущала удары и так же хорошо слышала собственное дыхание. Воздух, казалось, насыщал, заполнял меня, готов был принять в свою стихию. Ощущение это длилось, становясь все сильнее, поднимая меня к неизвестной вершине, и тут я расслышала мерные удары колокола, которые шли из самой глубины моего тела. Постепенно они становились сильнее, сливались с ударами сердца и вскоре сотрясали меня всю — от волос до пяток. Я почти потеряла сознание, как вдруг поняла, что звонят снаружи, вся комната заполнилась теперь гулом. Разорвав паутину сна, я подбежала к окну. Город был темен, потом с другой стороны канала в окне зажглась свеча. Тут же — еще одна. Не только меня разбудили тревожные удары. Они шли из близкой церкви Санта-Дзаккариа. Но причина? Стояла глухая ночь, время сна. К тому же бил главный колокол, его звук не был похож на перезвон, сзывающий к заутрене. Теперь повсюду стали зажигаться огни, и встревоженные люди пытались угадать причину. Что это? Пожар? Но где зарево? Враги? Совсем нелепо. Кто мог потревожить покой венецианцев? Внезапно колокол смолк, и наступила тишина. Я улеглась, закрыла глаза, и тут смысл происходящего стал ясен, будто вспыхнул свет, и я прочла от первой до последней строки. Этот колокол бил для меня. Он предупреждал, я впала в страшный грех и готова преступно погубить свою душу. Кто дал мне право судить и выносить приговор? Кто? Кто? Кто? — Так слышалось мне теперь в этих ударах… Остановись, пока не поздно. Бог отрекается от тебя. Была тишина, но колокол продолжал звучать. Теперь он звучал во мне. Лоб покрылся холодным потом. Я встала, открыла дверцу шкафчика, нашла флакон. И почувствовала рядом с собой Зиру. Она была сильнее, проворнее, некоторое время мы боролись, выкручивая друг другу руки. Все это молча, жарко дыша друг другу в лицо. Внезапно она сдалась, я вырвала добычу, распахнула окно и швырнула, стараясь угодить в стену дома, вниз, ближе к воде. И услышала звон разбитого стекла. Некоторое время мы стояли молча. Потом Зира, еще тяжело дыша, обняла меня и уложила, обессиленную. Постояла надо мной и ушла к себе, в комнату рядом. А я молила Бога, чтобы он спас маленького Товия. Слезы градом катились по лицу. Я молилась сразу за обоих. За моего будущего сына. И за Товия.
Утром за завтраком я узнала, что у Товия началось недомогание, и он остался в постели. Мать была с ним, мы завтракали вдвоем с Раймундом. Он не чувствовал опасности. А я боялась оторвать взгляд от стола, чтобы не встретиться с ним взглядом. Зира прислуживала — спокойная и сдержанная, как всегда. По-видимому, я была очень бледна, Раймунд справился о моем здоровье, и сказал, что, видно, здешний климат вреден для нас и пора собираться. Я боялась открыть рот, чтобы не выдать себя, и ушла, оставив еду почти нетронутой. Сразу же после завтрака я отправилась в церковь, чей колокол удержал меня от злодейства. Там я встала на колени и дала волю чувствам. Время перестало существовать, я молилась истово и самозабвенно, окружающее исчезло. Я осталась наедине с Богом. Фурии, истерзавшие душу, еще крепко держали меня. Только раскаяньем я могу победить, заставить их разжать цепкие пальцы. Я стояла долго, в темном приделе, укрытая от всего. Я посылала Господу молитвы, не уставая, выжигая едва не погубившее меня зло. А может быть, уже поздно? Я открыла глаза и увидела среди мрака, впереди на белом мраморе голубое и розовое пятно. Это солнечный луч пробился сквозь витраж и упал передо мной.
Вокруг только и было разговоров о ночном происшествии. Оказалось, подгулявшие молодцы связали сторожа и залезли на колокольню. Зачинщика схватили, его ждет суд. Одна я знала подлинную причину, но у меня не хватило бы мужества признаться в этом даже на исповеди. Я сама искупала свой грех и должна была действовать. Товий чувствовал себя лучше и обедал со всеми. Но Зира покинула дом и ушла неизвестно куда. За столом не стало прислуги. Известие об исчезновении Зиры явно обрадовало Товиту. Я же потеряла единственного преданного человека. Уходя, Зира не забыла аккуратно уложить мои вещи, отдельно те, что могли в первую очередь понадобиться будущей матери. Видно, она готовилась вместе со мной. Я дала волю слезам. Вечером ко мне пришел Раймунд. Я открылась ему в своей беременности и умоляла скорее покинуть город, пока мне по силам перенести трудности плавания.