Город открылся внезапно — единственная христианская гавань востока, куда сходились дороги всего Средиземноморья. Над морем стояли горы, опоясавшие бухту, как трибуны вокруг арены античного театра. С самого верха белых, розовых, ржавых каменных осыпей спускались к морю дома, плотно составленные, слитые друг с другом в сплошную массу цвета птичьего помета. Сама гора казалась живой, распахнутым к небу пространством огромного муравейника. Оставалось преодолеть последнее препятствие — линию огромных черных камней, подобно ожерелью наброшенных на горловину бухты. Море здесь кипело и, шипя, покрывало камни белыми хлопьями пены. Сегодня было спокойно, но во время ветра и в дурную погоду море вблизи бухты сулило опасность не меньшую, чем шторм вдали от берега. Многие корабли разбились об эти камни, когда желанная цель была уже видна, и Святая Земля лежала впереди, будто на вытянутой ладони. Многим поспешность стоила жизни. И теперь они увидели корабль, лежащий на боку поверх камней, как огромная дохлая рыба. Корабль умирал. Крушение случилось совсем недавно, может быть, вчера или даже сегодня. Между берегом и кораблем сновали юркие лодки, спасая остатки груза. Далее в глубине бухты у каменных причалов стояли суда. Туда и нужно было добраться. Черные камни — крайне опасные для мореплавателей, были более благом, чем проклятием. Они надежно прикрывали бухту от набегов пиратов и вторжения мусульманского флота. Узкая горловина пролегала под скалой, на которой постоянно находились солдаты, держали наготове огонь и огромные камни. Корабли выстраивались один за другим, достаточно было поджечь первый, и путь был надежно закрыт. Так бывало еще недавно, пока мусульманские владыки близких городов Тира и Аскалона не убедили султана оставить Яффу в покое. Разумнее сохранить мир с христианами и не злить их до лучших для себя времен. Потому Яффа или Иоппе, как называли город крестоносцы, оставалась единственной гаванью, пуповиной, связывающей Иерусалимское королевство с побережьем Европы. Пользуясь безветрием, капитан ловко развернул корабль, плавно обогнул линию камней и провел его на гладкую, как шелк, воду бухты. Они медленно втянулись в тень огромной скалы под приветственные крики солдат, те стояли так высоко, что солнце мешало их видеть. Город раскинулся над ними, будто огромная птица пыталась охватить их крыльями. Внезапно наступила тишина, и пришел покой, от которого они отвыкли за долгие дни плавания. Всего счастливая минута на пороге дальнейшего пути. Но она была.
— Вон там, — монах, уже побывавший в этих краях, развернул другого за плечо и ткнул рукой в слепящую глубину света. — Там когда-то была прикована Андромеда. Персей разрубил цепь. След до сих пор остался на камне. Я сам видел. — Монах похлопал себя по груди. — Ты знаешь, кто стоял на этом самом месте, где мы теперь? Корабль Ноя. После потопа город отстроил Яфет — его сын. А тогда они грузились здесь. Камни ушли вглубь, вокруг была вода. И можно было плыть, не опасаясь, если знаешь, куда.
Они причалили, в глубине пристани, где каменные ступени спускались к самой воде. И сразу оказались на городской площади. Дома окружали ее — нарядные двухэтажные, под красной черепицей, секрет которой завезли сюда итальянцы. Они же строили эти дома — склады, магазины, лавки. Множество народа сошлось теперь на площади, будто это был не обычный день, а праздник, потому что так делаются здесь любые дела — среди суеты и шума, непривычного для степенных жителей Европы. Торговали, глазели, охраняли порядок, ладили корабли, бранились, орали друг на друга с яростью, размахивая руками, как умеют кричать только на Востоке, тащили кувшины с прохладительным напитком и навязчиво предлагали его, хватая за руку и требуя денег, корчили рожи служанкам, стаскивали на берег корзины с еще живой сверкающей на солнце рыбой, наказывали плетьми не протрезвившегося пьяницу, гнали лошадей с тяжелой поклажей, призывали к покаянию и тут же грешили, клялись, обманывали друг друга и вновь по поводу и просто от души поминали Господа. Такова человеческая натура.