Тем временем Рубен удалился в уборную, где выпил остатки яблочного уксуса и принялся за работу. Затик так часто и подробно инструктировал его по поводу устройства бомбы, что двенадцативольтовый свинцово-кислотный аккумулятор представлялся ему детской игрушкой. Но теперь его руки дрожали, а мысли все возвращались к тому, чего не сказал Аво, — ни слова о праведности, ни слова о милосердии.
Цилиндрический дистанционный детонатор размером не больше обычного позвонка умещался на ладони, и в нем была жизнь. На подкладке кейса «Ики» вышили имена жертв геноцида. Чернилами Рубен добавил еще имена Ергата и Сирануш, и теперь ему казалось, что в этой бомбе, сконструированной с таким тщанием и любовью, больше жизни, чем у людей, что ожидали посадки на самолет.
Варужан ждал его у выхода на посадку
— Давай быстрее на борт! — поторопил Варужан.
— Я оставил кейс там, у прохода, — сказал Рубен.
— Ты что, шутишь? — схватил его за плечо напарник. — Бомба должна быть в самолете.
— Самолеты и так часто падают и горят, — ответил Рубен.
Впервые за долгие годы он почувствовал, что его тело принадлежит ему. Кожа стала мягкой и гладкой, как в детстве.
— Мой способ будет более резонансным, — добавил он.
Варужан обхватил голову руками и присел. Потом вскочил и бросился бежать через терминал к стоянке такси. Он понимал — как и Рубен, — что их рейс до Люксембурга вовремя не полетит.
Мина молча провела меня с крыши в свою квартиру и прикрыла за нами дверь. Квартира вся была в кружевных тенях от занавесок на окнах. В золоченых рамках на стенах — изображения цветов, на покрывалах с розово-желтыми и цвета яичной скорлупы оборками вышиты лепестки, и даже резные ножки кофейного столика напоминали садовую решетку. На кухне, где мы стояли, все еще дышала жаром плита, витал запах выпечки, перемешанный с нотами тимьяна и базилика.
Мина вдруг вложила мне в руки что-то тяжелое, и мне показалось, что это букет темных роз. Но букет внезапно замурлыкал, и я понял, что держу в руках кота. За прошедшее время он вырос и похорошел.
— Подержите его, — сказала Мина. — Вдруг кто войдет, так подумают, что вы и правда ради него приехали.
— Вы должны были выйти замуж за него, — произнес я.
— За кого?
— За Броубитера. Он только и говорил мне что о вас, о девушке, которую оставил дома.
Мина покачала головой и грустно усмехнулась. Потом она стала прибираться, хотя я не видел на кухне особого беспорядка. Разве что использованные листы фольги, обсыпанные мукой разделочные доски, да еще в раковине скопилась немытая посуда. С нее-то она и начала — открыла кран, и тот зашипел.
— Глупость какая-то. Я думала, вы приехали сказать, где он может быть. Но вы не знаете этого.
— Нет, — ответил я. — Не знаю.
— То есть вы пришли, чтобы рассказать мне про то, что и без того известно?
— Не совсем так. Вы сказали мне, что у вас половина истории про него, а у меня — другая половина. Сложим их и попробуем понять, что же могло с ним случиться. Вы ведь так тогда сказали, верно?
— Но вы мне ничего нового так и не сообщили.
— Мина, я пытаюсь. Серьезно. Вы закроете кран? Послушайте же меня. На самом деле я не хотел вас беспокоить. Просто, когда вы спрашивали меня о его жизни здесь, в Америке, тогда я не мог вам сказать, потому что не знал, кто вы такая. Но теперь могу, поскольку понимаю, что Аво говорил именно о вас.
Мина наконец выключила воду.
— Ну, попробуйте. Просветите меня.
