Поначалу я приписывал ее неверие в смерть Гила этакой мелодраматической манере скорбеть, однако Джойс вовсе не выглядела скорбящей. Взгляд ее оставался ясным, и она вела себя так, словно у нее на руках был комплект совершенно иных фактов по поводу его судьбы.
После того как тело Гила было переправлено на родину, она уехала из Калифорнии, однако продолжала переписываться с моими родителями, которые считали Джойс едва ли не родной дочерью. Именно из этих писем, написанных в пятидесятые, я и выяснил ее точку зрения о смерти Гила.
К тому времени, когда я прочитал ее старые письма, я уже бросил рыболовецкий промысел и начал колесить по стране. В шестьдесят первом мне пришлось вернуться домой, чтобы помочь отцу разобрать вещи моей мамы, и там я обнаружил письма. Сначала Джойс придерживалась мысли о том, что мой брат не погиб, что он жив и находится в плену, возможно в Южной Азии, а что касается тела, что переслали в Америку в цинке, вышла ошибка. Ее суждения показались мне отчаянными, но не совсем логичными — словно бы Джойс таким образом просто пыталась успокоить мою мать. Однако потом язык ее посланий изменился. По окончании университета в пятьдесят пятом — через два года после корейской войны — письма Джойс приобрели скорее даже угрожающий тон. Они писала моей матери, что у нее есть доказательства, будто правительство Соединенных Штатов оставило в Корее значительное количество пленных ради достижения соглашения по оружию против Советского Союза. Джойс настаивала на том, что Гил был продан, что его разыграли, словно фишку в чужой игре, а домой, чтобы скрыть прискорбные факты, прислало чужие останки.
Мать, которая всегда любила Гила больше меня, поверила ей. Она перестала готовить для отца, а когда тот заставлял ее поесть, едва притрагивалась к пище. Потом мама приобрела самоучитель корейского и стала практиковаться при тусклом свете кухонного окна. У матери был любимый кот, но однажды она выпустила его в лес, что начинался за сараем. Отец рассказывал, что кот приходил несколько раз, но мать прогоняла его, ругаясь по-корейски. Последние годы ее не оставляла мысль отправиться на Корейский полуостров, словно раскрытие сделки с коммунистами или возможность воскрешать мертвых — короче, любое чудо — зависят всего лишь от владения корейским языком. Мама довольно неплохо овладела им, и она по-прежнему переписывалась с Джойс, но попасть в Корею ей было не суждено.
Я в то время постоянно был в дороге и связи с Джойс не поддерживал. Это избавляло меня от мыслей о ее психическом здоровье, и, едва представился случай, я не преминул обрушить на бывшую девушку Гила свой праведный гнев по поводу ее издевательств над чувствами моей умирающей матери.
Шел уже шестьдесят второй год. Когда график моих разъездов позволил мне попасть в Тусон, где Джойс обосновалась после окончания университета, я сразу отправился к ней. Ее я нашел за прилавком в книжном магазине, где она, загорелая и босая, раскуривала сигарету вместе с женщиной, у которой в волосах торчало птичье перо.
Увидев меня, Джойс расплакалась и сказала:
— Я думала, это вернулся Гил.
— Этого никогда не случится.
Я велел ей никогда больше не выдумывать небылиц о моем брате, и добавил еще, что ее спекуляции вокруг смерти Гила есть настоящее зло.
— Ты сделала горе моей матери еще горше, — сказал я. — И именно благодаря твоим измышлениям ее смерть длилась дольше, чем обычная смерть.
В ушах у Джойс были серьги из лазурита, синие, словно две планеты, с золотыми вкраплениями.
— А ты-то сам что? Все не при делах? — возмутилась она. — Вечно колесишь по дорогам, а хоть недолго побыть дома слабо?
Женщина, стоявшая рядом с Джойс, взяла сигарету.
— Сюда обычно заходят только по двум причинам, — начала она, и Джойс подхватила:
— Да-да, скажи-ка мне, Терри, ты пришел сюда в чем-то признаться мне или же тебе нужна книжка?
Уходя, я пнул ногой стопку книг в стиле нью-эйдж. Тогда я думал, что больше никогда не увижу Джойс. Но, как выяснилось, мы просто закончили первый раунд.
Сев за руль, я обнаружил, что уже довольно поздно. Я думал провести на Оранж-Гроув не более часа, а прошло добрых четыре. «Ну и ладно, — сказал я себе. — Поеду заберу Фудзи, извинюсь перед женщинами, которых больше никогда не увижу, и направлюсь в бунгало Джонни Трампета. И хватит мне этого Броубитера, все!»
В кузове грузовичка я нашел его красную поясную сумку-кошелек с безделушками. Взял ее и снова направился к дому Мины. Открыв дверь, я увидел ее сидящей с перевязанным пальцем посреди гербария.
— Я сейчас уйду, но вот его вещи. Забирайте, если вам надо, — и швырнул сумку на ковер.
Молния расстегнулась, и из нее высыпались сокровища Аво. Там была половинка морской раковины, разноцветные кубики и наконечник стрелы.
Мина встала, опустилась на колени и, взяв один из кубиков, произнесла несколько слов на своем языке.
Она взяла сумку и вывалила оставшееся на стол. Еще несколько кубиков — голубой, красный, зеленый, белый…
— Я не умею водить машину, — сказала Мина. — Мистер Крилл, вы не могли бы отвезти меня в одно место?
