обладала хорошим голосом.
Братья соперничали в наивных ухаживаниях. Подносили даме
своего сердца сласти, яблоки, апельсины, которые получали от трак¬
тирных посетителей за свои сальто-мортале и несложную клоунаду.
Дама принимала дары, оставаясь равнодушной к обоим поклон¬
никам. Это не мешало им горячо ревновать ее друг к другу, что еще
сильнее разжигала «она» для собственного развлечения.
Чтобы избавиться от сердечных страданий, Владимир бежал из
Твери. Вернее, из-за полного отсутствия денег, пешком по шпалам
побрел в родную Москву... Но отступление старшего брата не принес¬
ло Анатолию желанного успеха: арфистка предпочла его какому-то
богатому купчику.
— Очень мне нужны твои жалкие гроши! — бросила она влюб¬
ленному юнцу на прощание.
Это было больно и оскорбительно. Тяжело переживая драму своей
первой любви, Анатолий в отчаянии бросился к тому, от чего до той
поры стойко удерживался,— к водке...
Еле добравшись из трактира домой, Анатолий затеял ссору с за¬
булдыгами балаганщиками, в схватке с ними потерпел поражение и
в довершение всего был ими ограблен до нитки.
Только «человек-каучук» посочувствовал бедному юноше, когда
с того слетел хмель. Пожурил его, дал добрый совет:
— Уходи от нас, если счастья себе желаешь! Нехорошие мы лю¬
ди. Не оставайся у нас ни минуты, чтобы совсем не пропасть. Ты еще
молодой, может, к делу какому-нибудь приспособишься...
Анатолий решил послушать совета, попросил у Валыптока рас¬
чета.
— Чего? — заорал хозяин.— Расчета... Да что ты, полагаешь,
что я только на одну ярмарку тебя взял? Нет, ты послужи, а я по¬
смотрю, на что ты годен, и тогда скажу, сколько ты заслуживаешь.
Все вы у меня только даром хлеб жрете. Вам бы ночевать в балагане,
а я вас чистой комнатой балую. Это ты ни во что не считаешь? Вон!
«Каучуковый человек» посоветовал не вступать в дальнейшие
пререкания с хозяином.
— Ну, какой уж там расчет, слава богу, что не ударил. Ежели
ты не врешь, что в Москве у тебя есть где жить, то беги. Право слово,
убеги! И не пьянствуй, коли молоко на губах еще не обсохло. Дер¬
жись!
— Нечаянно я...
— Ох уж эти «нечаянно»! Все так начинают, а потом втягиваются.
— Не буду, никогда больше не буду! Правда, в первый и в по¬
следний раз. Честное слово, в последний раз!
— Вот и я из-за этой самой проклятой водки страдаю...
— Знаю...
От балаганщиков Анатолий слышал грустную историю жизни
«человека-каучука». Блистательно начал он на арене карьеру «клшп-
ника» и за годы успешной работы сам обучил немало артистов искус¬
ству «ломкости и гибкости». Но пьянство сгубило талантливого акро¬
бата, и он все более опускался на дно. Даже в жалкой труппе Валь-
штока он слыл нищим, ходил в отрепьях, спал без подушки и одеяла.
Правда, и во сне ухитрялся оставаться удивительным каучуковым
человеком: складывался на полу так, что то одна, то другая нога по¬
переменно служили ему изголовьем, устанет правая — тогда поло¬
жит под голову левую. Некоторые пытались подражать ему и таким
же способом обходиться без подушки — не получалось.
— Верю тебе, глупый мальчишка, что слово сдержишь,— продол¬
жал старый акробат,— потому на вот, возьми свою амуницию — курт¬
ку... Когда вчера тут свалка была, я нарочно ее взял, а то бы тебя
совсем обобрали.
— А сапоги, шапка?..
— Пиши пропало! Лучше и не спрашивай ни у кого, а то еще
изобьют до полусмерти. Подобру-поздорову уходи отсюда! Да поско¬
рее — последний тебе мой совет.
Крепко обнял Анатолий своего доброжелателя и, как был, босой,
с непокрытой головой, вышел на улицу. Пошел куда глаза глядят.
В неизвестность...
...Рельсы стремились в бесконечную даль. Справа и слева тяну¬
лась лесная чаща — сплошной зеленый коридор.
Утомительно идти, соразмеряясь с ритмом неровно уложенных
шпал. Приходилось то укорачивать, то удлинять шаг. Да еще за пле¬
чами на палке болтался старенький матерчатый саквояж, набитый
пещами.
Все же Владимир бътл настроен бодро. Даже напевал подходящий
к случаю куплет собственного сочинения:
К середине дня он прошагал уже много верст, а до Клина остава¬
лось далеко. Лес чуть поредел, от болот повеяло сыростью. А впере¬
ди по-прежнему сверкали рельсы да чернели шпалы, казалось, им
не будет конца.
Саквояж словно стал тяжелее, палка начала давить на плечо.
Усталость брала свое. Давал знать о себе и голод, особенно хотелось
пить.
Когда ноги совсем стали подкашиваться, откуда-то донесся лай
собаки. За поворотом возникла будка путевого обходчика. И навстре¬
