Сегодня мне ясно: мой здравый смысл, а еще больше моя ограниченность, — мне помогли примениться к времени, к стране и к среде, в которой я жил. Поэтому я перешагнул из страшного двадцатого века в этот, сменивший его двадцать первый.
Быть может, и он чреват потрясениями, быть может, еще превзойдет предшественника. Но этого я уже не увижу.
С такой отчетливостью я помню тот день на Белорусском вокзале, когда он вернулся в Москву из Испании. Помню, как поезд из Негорелого, пыхтя, отдуваясь, как пешеход, остановился у дебаркадера.
Брат появился с привычной стремительностью и резко затормозил на подножке — не ждал увидеть такую толпу. И вряд ли он мог себе представить, с каким восторгом встречают на родине страницы «Испанского дневника». Но сразу насмешливая улыбка вернула его лицу все то же знакомое издавна выражение.
— Ребята, — сказал он, — вы что-то напутали. Я же — не с конкурса пианистов.
Свидание пришлось отложить, с вокзала он поехал в редакцию. Встретились мы на другой уже день, а с глазу на глаз остались вечером.
— Куча вопросов? — он усмехнулся. — Ну что же, спрашивай. Я готов.
— В сущности, два, — сказал я, — и первый тебе, само собою, понятен. Второй, возможно, тебя рассмешит.
— С него и начни. Пока я еще свеж и в силах воспринимать твой юмор.
— Не смейся. Он будет о Хемингуэе. Ты знаешь, как он меня занимает. А первый, понятно, о главной цели твоей затянувшейся командировки. Мышонок, ты стал властителем дум.
Он грустно вздохнул.
— Благодарю. Прижизненное признание — редкость. И тем дороже. Тебе я отвечу, зачем я взялся за эту книгу вместо того, чтобы ограничиться необходимыми корреспонденциями. Прежде всего чтоб иметь возможность сказать: «Не расспрашивайте меня. Читайте мой «Испанский дневник». Все, что хотелось мне поведать, вы там найдете. И не взыщите — мне легче общаться при помощи букв, записанных карандашом или перышком. Условимся: конферанса не будет. Не тот сюжет и не тот предмет. Я с детства избегаю патетики, но слишком он сильно кровоточит. Читайте «Дневник». Полезное чтение для тех, кого догадал Господь родиться с душой и умом, — простите за то, что я тревожу тень классика и делаю это не слишком точно. Имею в виду не только родину. Попутно замечу: испанский бардак ничуть не уступает отечественному.
Мне было ясно, что он беседует не столько со мною, сколько с собой. Будто поняв, о чем я думаю, он улыбнулся, махнул рукой:
— Планета наша несовершенна. Скроена наспех. Оно и видно. Семь дней творенья. Какая спешка!
— Ты прав, Мышонок.
— Малыш, я устал от этой вечной своей правоты. И если честно — адски устал. Как все перезревшие вундеркинды. Но хватит толковать обо мне. Ты спрашивал о Хемингуэе. Уважу твой девичий интерес. Подробностей от меня не жди. Слишком поверхностное знакомство. Тем более не удалось с ним остаться, как говорится, с глазу на глаз. Итак — лапидарно: по виду — неряшлив, эффектно нетрезв, склонен к актерству. Такая немногословная мужественность. По сути — ну, прежде всего не прост. Что, разумеется, естественно — с какой это стати он должен быть прост? Цену себе отлично знает. К тому же скроен и сшит на зависть. Из тех, кто готов к долгой осаде и не довольствуется малым.
Эти последние слова мне почему-то показались нагруженными неочевидным смыслом.
— Общение со знаменитым автором, похоже, на тебя повлияло.
— И чем же?
— Тебя не сразу поймешь. Вторые планы, скрытые смыслы. Мышонок, что ты имеешь в виду под «долгой осадой»?
— Долгую жизнь.
Сам не пойму, отчего я поежился. И, чтоб вернуть себе равновесие, спросил его как можно небрежней:
— Надеюсь, что ты готов к ней не меньше. Знаешь, Мышонок, пожалуй, я двинусь. Поверь, тебе следует отдохнуть. Завтра ты будешь совсем другой. Свежий и бодрый, как октябренок.
Он помолчал, потом усмехнулся:
— Будем надеяться на лучшее.
Эти слова и прежде всего та горечь, которую в них я расслышал, меня изумили — уж слишком привык к его постоянной мальчишеской лихости, к его готовности к поединку.
— Похоже, что ты устал с дороги.
— Похоже. Но не только с дороги. Дивно устроен сей мир, малыш. Куда ни приедешь — везде убивают. Конечный вывод земной нашей мудрости вовсе не фаустовская формула: лишь тот достоин свободы и жизни… ну и так далее, очень достойная и благородная декларация, но в нашем веке лозунг иной: старайтесь убить как можно больше. Не драма — бабы других нарожают.
Я удрученно пробормотал:
— Трудно дались тебе Пиренеи.