Алешу, как вы помните, мы оставили, когда он сам оставил своих Лиз на попечение Зинаиды Юрьевны, а сам отправился внутрь монастыря, который в данный момент, накануне приезда государя-императора, представлял собой самый настоящий людской водоворот по типу развороченного муравейника. Сейчас, когда смотришь на все тогдашние события спустя несколько времени, невольно поражаешься удивительному легкомыслию, с каким ожидался этот приезд. Поразительное, я бы даже сказал – преступное легкомыслие. Все были озабочены, но только не тем, чем нужно озабочиваться. Все проявляли какое-то рвение и какую-то активность, порой немыслимую, но только не там, где ее нужно было бы проявлять. Все суетилось, бурлило и кружилось, и в этом кружении проглядывало что-то неизбежное и что-то подспудно страшное. Тогда это не понималось, может, только смутно предчувствовалось – не более. Но тем хуже для нас. Действительно – необъяснимо. Мне кажется, к приезду епархиального архиерея, не говоря уже о губернаторе, готовились бы больше, внимательнее, осторожнее и осмотрительнее. Самое главное – осмотрительнее и хотя бы с какой-то долей заботы о безопасности. И это после всех покушений на царственную особу! Поразительная слепота!.. Впрочем, не только слепота. Во всем этом было что-то и как бы мстительное. Мелочно мстительное и подловатое. Так иногда лакеи манкируют своих хозяев, когда знают, что им это ничем не грозит – хозяину то ли некогда, то ли поглощен он заботами или горем настолько, что неспособен воспринимать все адекватно и воздать по заслугам.
В монастырь постоянно прибывали и уходили из него люди. Многие прикладывались к мощам (к ним, наконец, было устроено организованное поклонение), но было много и просто праздно шатающихся зевак. Тех, кто знали, что завтра, по прибытии государя, их точно не пустят внутрь, поэтому только сегодня есть возможность пошататься всюду внутри монастыря и поглазеть на то, где «все это будет происходить». Алешу, впрочем, все это устраивало. В этом людском кружении гораздо легче было незаметно решить все вопросы подготовки к «эксцессу», особенно из тех, что могли быть устроены только сегодня и никак не раньше. Он успел встретиться и с Красоткиным, и с Максениным; главное, что было устроено – мешки со взрывчаткой уже были приготовлены, осталось только под покровом ночи занести их под мост на железной дороге (по плану «А») и через подкоп в могилу преподобного отца Зосимы (план «Б»). Алеша видел в монастыре и Катерину Ивановну, от которой получил очень важные сведения (об этом речь впереди), но еще до этого случайно столкнулся с Митей. Дмитрий Федорович выглядел непривычно серьезно и как-то внутренне озабоченно.
– Алеша, пойдем – посмотришь… Тут есть что увидеть. Увидеть и выкристаллизоваться, – сказал он необычную фразу, появившись на пороге монастырской больницы, из которой, заметив Алешу, и вышел ему навстречу. Здесь всюду почему-то толпились люди, в основном крестьяне. Эта больница вплотную примыкала к надвратному храму св. Пантелеймона и находилась совсем недалеко от места вчерашнего полицейского «побоища» прорвавшегося внутрь монастыря народа. Это близкое соседство во многом способствовало тому, что обошлось (во всяком случае, пока) без смертей – монахи и сердобольные миряне сразу же отнесли покалеченных на койки, и им немедленно была оказана помощь.
Пройдя по коридору, они вошли в довольно просторную палату, где находились пострадавшие из мужчин. Дмитрий Федорович держал себя уверенно, и поверх сюртука был в каком-то широком, похожем на дворницкий, белом переднике. Видимо, по договоренности с отцом Паисием он исполнял послушание сиделки, или медбрата. В палате на шести из восьми стоящих там коек лежали покалеченные. У кого были сломаны руки, у кого ноги, у кого отбиты внутренности. У еще одного (это был высокий крестьянин с каким-то иступленным лицом) шашкой была разбита голова и даже задет глаз. Но тяжелее всего досталось цыгану. На него, уже упавшего на земь, сверху обрушился один из обрубков ветельных кругляков, которые полицейские метали в толпу, пытаясь перегородить поток вливающихся в проход людей. Мало того что руки и ноги были замотаны – их намертво оттоптали рвущиеся в монастырь люди – у него, судя по всему, еще и был сломан позвоночник, так как нижняя часть тела не подавала никаких признаков движения и жизни. Он пребывал в бреду и постоянно бормотал что-то невразумительное:
– Ча-гу-же-за… ча-у-у – же – са…
Митя прошел к прикрытому до пояса одеялом цыгану и присел рядом на свободную койку. Алеша остался стоять в основном проходе.
– Вот, Алеша, смотри, что проклятый жизненный реализм сделал с людьми. Помнишь-то разговор наш?..
Он поднял палец и уже открыл рот, чтобы что-то добавить, но неожиданно с противоположной стороны к Алеше обратился еще совсем молодой мужичок с замотанной, видимо, сломанной ногой, и огромным синяком на пол-лица:
– Барин, а барин? А правда говорят, что и быки телятся?.. А!?.. Барин, – а барин?
