Через несколько лет, осенью 1848 года, в письме тому же Альселлю Эммануил Нобель даст любопытную характеристику каждому сыну: «Людвиг… во многом для своих лет еще несовершенен, но в некоторых предметах, таких как черчение, могу сказать, он намного превзошел свой возраст, а во всем, в чем требуется рассудок и вкус, имеет явное преимущество перед своими братьями. Слава Богу, не могу пожаловаться ни на кого из моих старших ребят, и, судя по тому, что видел я до сих пор, горя мне от них не будет. Что Провидение дало поменьше одному, то другой, кажется, получил сполна. Насколько я могу судить, Людвиг обладает наибольшим талантом, Альфред – наибольшим трудолюбием, а Роберт – наибольшим спекулятивным духом, демонстрируя упорство, которым меня прошлой зимой несколько раз удивлял».
Относительно Альфреда можно добавить к характеристике отца его собственные слова об отношении к жизни, которое он сформулирует позже: «Я считаю жизнь необычайным даром, драгоценным камнем, полученным нами из рук матери-природы для того, чтобы мы сами шлифовали и полировали его до тех пор, пока его блеск не вознаградит нас за наши труды».
Еще одним учителем русского языка и словесности братьев в Санкт-Петербурге стал некий Иван Петеров (вероятно, Петров), который как раз и «заразил» Альфреда любовью к русской литературе, оказав в то же время влияние на развитие его космополитических убеждений. Базовый курс естественных наук им преподавал профессор и академик Юлий Трапп (1814–1908). Благодаря опытным учителям и пристальному вниманию отца Роберт и Людвиг демонстрировали успехи по математике, наперегонки решали логические задачи, живо интересовались инженерными, архитектурными, оружейными проектами, схемами тех или иных станков, устройством паровых машин и плавильных печей.
В те годы в их доме часто бывал деловой партнер отца Николай Огарев, которому было весьма интересно общаться со старшими сыновьями Нобеля. Это вполне предсказуемо – ведь в первую очередь Эммануил возлагал надежды на старших сыновей, приучая их к работе с раннего возраста. Именно в них он надеялся увидеть инженеров, будущих предпринимателей, или правильнее сказать, предпринимателей будущего. И только Альфреда не интересовали беседы в их доме за общим столом. Только ему в отличие от братьев не нравилась математика (заметим, хоть это и не имеет отношения к теме, что Нобелевскую премию в области математики не присуждают). Он пока то витал в облаках с очерелной книгой, то сидел погруженный в мрачные мысли, то в очередной раз лежал больной.
В тринадцать, четырнадцать, пятнадцать лет в нем все еще не горел, даже не тлел огонек страсти к коммерции, техническим устройствам, инженерным изобретениям. Он не интересовался достижениями ни военного искусства, ни науки; его голову еще не занимают свойства химических веществ или материалов. Иными словами, его мало что увлекало, кроме словарей и английской поэзии. Когда учителя давали ему задания, он их выполнял – а потом опять погружался в себя, что-то бормоча под нос и постоянно сочиняя. Ряд биографов полагают, что Нобель после сжег многие свои литературные замыслы, наброски и даже готовые романы.
Ни родители, ни старшие братья, ни домашние учителя не могли подобрать ключик к тайне личности Альфреда Нобеля. Себя он позже называл «тщедушным существом, которое из человеколюбия акушер должен был придушить с первым же его криком». И что-то подсказывает, что в этом определении, данном уже в зрелом возрасте, иронией и не пахнет.
Только одному человеку в полумиллионном Санкт-Петербурге удалось повлиять на него больше остальных. Этим человеком оказался химик-органик, выдающийся экспериментатор и ученый Николай Николаевич Зинин (1812–1880), чье видение будущего, дерзкие замыслы, научные эксперименты и лекции унесут Альфреда в область новых для него увлечений. Забегая вперед, скажем, что в 1855 году именно Зинин сообщит любимому ученику[29] о существовании нитроглицерина, вещества чрезвычайно большой взрывчатой силы, которое изобрел итальянец Асканио Собреро[30].
Но, прежде чем познакомить будущего шведского химика с русским гением и его научными открытиями, стоит остановиться на истории возникновения «мастерских» Эммануила Нобеля – тем более что их расцвет приходится на вторую половину 1840-х годов, когда знакомство семьи Нобелей с Зининым еще не состоялось.
