– Сходят и все тут. Такое бывает.
– Представь, ты спятишь на время и опомнишься.
– Я-то? Не, совсем с ума я не сойду.
– Говорят, безумие от отца к сыну передается.
– Не знаю, не думал. А что, ты потихоньку с ума сходишь?
– Я, бывает, ощущаю беспомощность.
– Ну, это не одно и то же.
– Будем надеяться.
Чарли сказал:
– Помнишь мою первую винтовку? Ту, которую папаня называл игрушечной пукалкой? Стоило мне спустить курок, как ему стало не до шуток. – Братец помолчал. – Я выстрелил дважды: в руку и в грудь. Пуля, что угодила в грудь, отшвырнула папаню на пол. Он лежал и плевался в меня, лежал и плевался. Смотрел на меня, брызжа кровью и сквернословя. Матушка лежала там же, без сознания. От боли в сломанной руке она упала в обморок. И хорошо, что упала. Ей не пришлось смотреть, как сын убивает отца. Папаня мало-помалу уронил голову на пол да помер. Я оттащил его на конюшню, а когда вернулся, матушка уже очнулась. От боли и страха она ничего не соображала, только спрашивала: «Чья это кровь на полу? Чья это кровь на полу?» Я сказал: кровь моя. Больше ничего придумать не смог. Потом вывел матушку на улицу и посадил в повозку. Мы поехали в город. Долго ехали, и матушка всякий раз, как наезжали на кочку, вскрикивала от боли. Рука у нее переломилась, как ружье для зарядки или как шеврон.
Что было дальше, я вспомнить не мог и спросил:
– Что потом?
– Ей только после обеда дали лекарство и наложили шину. И уже на полпути к дому я вспомнил про тебя. – Чарли откашлялся. – Надеюсь, братишка, ты не в обиде?
– Нет, я не в обиде.
– Я тогда думать ни о чем не мог, а ты у нас всегда был тихий, сидел себе в углу, как будто тебя и нет. Но говорю же: в тот день стояла страшная жара, настоящее пекло. И разумеется, стоило тебя покинуть, как ты сразу же стянул с головки чепчик. Часа четыре, если не все пять, солнце жарило твою нежную макушку, твои жиденькие волосенки… Матушку я оставил в повозке – она заснула от лекарств – и бросился за тобой. Помыслить не мог, что ты обгоришь. Больше испугался, что либо койот тебя утащит, либо ты сам уползешь к реке и там утонешь. Но вот я заметил тебя с вершины холмика и побежал вниз. Ты сгорел, покраснев без меры. И белки твоих глаз густо налились кровью. Две недели ты был слеп и кожа с твоей головенки сходила, как кожура с луковицы. Тогда-то, Эли, братишка, ты и обзавелся веснушками.
Поначалу я и не понял, что перед нами порт. На приколе стояло множество кораблей. Их мачты, казалось, переплетаются между собой. Глядя на них, я видел отнюдь не сотни поставленных, как сельди в бочке, судов. Я видел лес голых деревьев, идущий мерными волнами.
Вдоль набережной мы с Чарли ехали через свое море хаоса: люди со всего мира и всех возрастов сновали туда-сюда, перекрикивались, ругались, дрались; кто-то вел скот; вверх по раскисшему склону холма лошади тянули телеги с бревнами и кирпичами. По всему городу и до самого моря разносился шум стройки и стук молотков. Кто-то захохотал, однако веселости я в этом смехе не слышал, напротив, уловил оттенок коварного, недоброго умысла. Жбан подо мной нервничал. Беспокоился и я. Никогда прежде не доводилось мне видеть ничего, хотя бы отдаленно похожего на Сан-Франциско. Как найти человека в лабиринте его улиц и переулков, где все сумрачно, смутно и непонятно?!
– Пора уже навестить Морриса, – сказал я.
– Он ждет нас несколько недель, – заметил Чарли. – Еще один час ничего не изменит.
Ну конечно же, братцу город пришелся по душе. Чарли нисколько не тяготился его духом.
Много кораблей, загруженных добром, с виду простояло на приколе довольно давно. Я спросил у проходившего мимо мужичка: отчего так. Босой, он нес под мышкой цыпленка, которого в течение всей нашей беседы любовно поглаживал по головке.
– Команды сбежали на берег, – отвечал мужичок. – Стоит подцепить золотую лихорадку, и все, ни момента впустую тратить не можешь. Кому охота таскать ящики с мукой за доллар в день, когда рядом – только руку протяни – журчит река? – Он, сощурившись, посмотрел на горизонт. – Я частенько гляжу на эти корабли и представляю, как в Бостоне или Нью-Йорке беснуются владельцы грузов. Разрешите же поинтересоваться, господа, как вам, новоприбывшим, наш город? Как вам Сан-Франциско?
– Мне уже не терпится узнать его получше, – сказал Чарли.
– Мои же чувства к нему всегда разнятся. Все зависит от расположения духа… или же город сам меняет мои настроения? Сегодня он – мой лучший друг, а послезавтра – злейший враг.
– И как у вас с настроением в это утро? – спросил я.
– Сейчас мой дух на перепутье, но в целом, благодарю, я чувствую себя неплохо.
Чарли спросил:
– И как так вышло, что брошенные корабли до сих пор не ограбили?
