— А теперь, свояк и зять, — сказала боярыня Анка, — призываю вас во свидетели. Я велела сварить на кухне турецкий напиток, зовется он кофей, и привезли его из Кафы моему супругу армянские купцы. Сватья же моя Илисафта заявляет, что даже видеть его не хочет, не то что попробовать. Говорит, что это, мол, чужеземное зелье, в котором нет надобности. Как родители наши жили без кофею, так и мы, мол, проживем без него. Я говорю — хоть посмотри сначала, это лишь зерна, которые жарят, а потом мелют. Она и видеть не хочет. Ну хоть бы попробовала! Так и попробовать не соглашается. По правде сказать, если бы мы не были сватьями и не жили бы как сестры, я бы осерчала. Так вот порою упрямятся наши молдаване — тошно, мол, и от одежи чужестранцев, и от чужой еды, от питья чужого; а к нам приедут чужаки — так все им у нас по вкусу.
Кофе подали в чашечках, также привезенных из Кафы и подаренных армянскими купцами, и мужчины согласились попробовать диковинный напиток.
Но едва лишь пригубили, взглянули друг на друга и протянули: «Ну-у-у!..» Совсем не по вкусу пришлась им эта горячая смола.
Не успела боярыня Анка прийти в негодование, как вмешался иеромонах и сказал примирительно:
— Боярыня Анка, дорогая сватья, попробовал я кофею, как попробовали его и батя и Симион, и что тебе сказать? Мне он понравился и им тоже. Когда мы привыкнем, будет нравиться еще больше. А вскорости, попомни мое слово, никто в стране не сможет жить без сего напитка. Такой уж норов у наших молдаван: ежели придется им по вкусу что-либо чужестранное, то на все пойдут ради него. И коли приглянется им какой чужестранец, то они готовы отдать ему с себя все, вплоть до рубашки. Ну, а теперь, после того как мы узнали, что такое кофей, надобно прополоскать рот нашим молдавским питьем.
Иеромонах так угодил Анке этими словами, что она бросилась к нему и расцеловала. Потом, отойдя в сторону, отец Никодим стал держать совет с Марушкой.
— Скажи и мне, боярыня Марушка, что там с Иерусалимом?
— Каким Иерусалимом?
— Дошло до меня, что будто бы здешних людей подбивают отправиться в Иерусалим. Однако, насколько я вижу, им не токмо что в Иерусалим, а и в Васлуй не дозволяют поехать. Не тревожатся ли здешние люди об Ионуце?
— О Ждере? Да, все о нем тревожатся, ведь никому не ведомо, куда он отправился, когда вернется.
— Кто же сказал, будто Ионуц отправился в Иерусалим?
— Не ведаю, деверь. Может, тебе известно, куда он направился?
— Нет, и мне неведомо.
— Ну тогда, может статься, он и вправду в Иерусалиме, как приснилось моей матушке. А ежели верить снам, — проговорила молодая хозяйка в раздумье, — то было бы хорошо найти кого-либо, кто растолковал бы матушкин сон. Приснилась ей война; полыхают пожары, обагрены кровью реки. Кто знает, где будут те, которые сейчас дома, и кто знает, где те, которые уже ушли, скитаются по дальним дорогам, подвергаются опасностям! Коли уж едете ко двору, то хорошенько все разузнайте. Знаю, что свекор Маноле по этой причине и направляется туда. Да будет тебе известно, что по той же причине я противилась отъезду Симиона. Ведь свекру моему уже нет покоя, свекровушка Илисафта гонит его из дому. Непременно, мол, должен поехать и разузнать, непременно. Неужели Ионуца послали к немецкому императору?
— Не думаю.
— Тогда к венграм, к королю Матяшу?
— Нет, оттуда он уже успел бы вернуться. Далеко ли Буда? До нее можно шапку добросить.
— Не смейся, деверь, — вздохнула боярыня Марушка.
«Милая женщина, — размышлял позднее отец Никодим. — Нельзя сказать, что красавица: сама как веточка ивы, волосы цветом как одуванчик, но наделена высоким даром — душу трогает и смеется красиво. А вот мать ее, боярыня Анка, та и впрямь красавица. Высокая, статная, по обличью еще молодая. Может случиться, что когда- нибудь и этот еще не раскрывшийся цветок станет такой же как мать? Да вряд ли».
Он тряхнул головой. Конюший Маноле взглянул на него и лишь улыбнулся, не стал спрашивать, отчего он качает головой. Видно, бывают и у монаха мысли такие же, как и у простых смертных, обремененных мирскими заботами.
Они ехали ко двору по Романскому шляху неторопливой рысцой. Впереди пятеро служителей, за ними — оба Ждера, потом еще двое служителей, между которыми вышагивал Визир, а замыкали шествие пять остальных вершников. Тронулись они в первом часу дня; привал решили сделать в Новой крепости, у пыркэлаба Фетиона.
Иеромонах был доволен тем, что вырвался из обители. Его прогулка продлится до самого Васлуя, где он увидит воинский стан князя.
Пока еще туда доберешься! Ничего, надо потерпеть. У дороги есть начало, есть привалы, но есть и конец. На пути к Роману они сделали остановку в долине, у родника, под тенью тополей. Переночевали в Новой крепости, всюду выставив стражу. В Романе к поезду присоединился отряд рэзешей, подчиненный пыркэлабу. Так как в крепости в тот день дьяка не было, пыркэлаб Фетион попросил благочестивого Никодима написать письмецо священнику из Аврэмень, что от Романа находится на расстоянии конского перегона.
