Какой смысл был еще кричать глашатаю? Напрасно он старался. Смешались даже кони. Ждер поспешно схватил шапку и одежду, не зная, как выбраться из потока, устремившегося на него. Но победа так раззадорила его, что ему захотелось показать Храна-беку еще кое-что. Согнув мизинец левой руки, он сунул его в рот и издал три коротких свиста. Сразу же из конного строя вышел его гнедой и направился к нему. По знаку хозяина он опустился на колени, и Ждер взлетел в седло. Повернувшись к Храна-беку, он заставил коня поклониться ему, и тогда Храна-бек сказал следующие слова:
Подобало бы Храна-беку сорвать с седельной луки кошелек и бросить ого победителю, но такие вещи случаются только в сказках.
Ну, что мне теперь делать верхом на коне, среди такого скопища зевак и воинов? Сколько пар глаз смотрят на меня, сколько голосов кличут меня, не зная даже, кто я такой. Вот передо мной Храна-бек, который назвал меня пехливаном. Он ухмыляется и машет мне рукой, как крылом. Он не зовет меня, ему просто по душе пришлось то, что я сделал. Он не зовет меня, но мне удрать опасно. Мне так стыдно за свое хвастовство, что я готов сквозь землю провалиться. Ведь наставлял меня дядюшка архимандрит: не выползай, словно вошь на лоб, а я что натворил! Теперь, после того что сделали мои руки и ноги, неплохо было бы пораскинуть умом, чтобы как-нибудь поправить дело.
На площади еще продолжалась суматоха, народ наседал со всех сторон, кое-кто попытался пробраться сквозь расстроившиеся ряды, но всадники тотчас вскочили на коней и оттеснили смельчаков назад. Георге Ботезату удалось выбраться из толпы турецких слуг, он подскочил ко мне, взял под уздцы гнедого и повел его в сторону, сначала на то место, где стоял сам, а потом дальше, за спину Храна-бека. Все это, конечно, не прошло незамеченным. Храна-бек искоса следил за мной, потом повернул голову к одному из окружавших его людей и что-то шепнул. Тот шепнул на ухо другому.
— Видел, Ботезату?
— Что видел?
— Что я натворил, Ботезату.
— Видел… — с глубоким сожалением вздохнул Ботезату.
Да и в моем голосе звучала отнюдь не радость, а печаль.
Вновь выступил глашатай и прокричал слова, которые не нужно было и переводить; началась игра с кольцом и копьем между татарскими и турецкими конниками. Одни на всем скаку бросали сквозь кольцо копье, которое называется «джерид», а соперники также на всем скаку пытались поймать его с другой стороны кольца. Быть может, я тоже попытался бы принять участие и в этом состязании, но у меня было тяжело на душе.
Ботезату спросил:
— Ты не голоден, конюший?
А я и позабыл о еде. Но как только Ботезату спросил об этом, перед глазами у меня сразу же возник заезжий двор, который у них называется Гюл-хане, и я увидал, как трактирщик длинным ножом режет подрумяненный кебаб. «Негодный чревоугодник», — сказал бы отец архимандрит. Надо мною навис меч, жизнь моя на волоске, а я услаждаюсь мыслями о Гюл-хане и о кебабе.
Георге Ботезату легонько потянул меня за рукав. Он спешился, спешился и я. Держа коней под уздцы, мы прокрались в сторону. Когда мы выбрались с площади на улицу, зеваки у заборов стали что-то кричать и показывать на меня. Ведь я угостил их занимательным зрелищем, и они радовались, довольные моей ловкостью. А мне их радость была ни к чему, хотел лишь одного — чтобы меня оставили в покое.
Но хотя я был глубоко огорчен, тем не менее у меня просто слюнки текли при мысли о жареном барашке и теплой лепешке. Я так голоден, что даже Ботезату не вижу. Не понимаю, за что господь наложил на меня проклятие, отчего именно в такие минуты мне чертовски хочется есть. В постоялом дворе, куда я так спешу, наверно, найдется и вино с греческих островов, есть там и сладкие плоды, называющиеся арбузами и дынями.
Ботезату набросил мне на голову торбу из-под ячменя. Теперь я похож на турчанку. Но люди, зная, что я «тот самый с площади», все равно бежали за мной, разинув рты до ушей. Тогда я вдел ногу в стремя, вскочил в седло, не сбрасывая мешка с головы, — видел я теперь все, словно сквозь сетку. Повернул в какую-то улочку. Проехав немного, попал в переулочек. Ботезату рядом со мной, тоже на коне. Он отобрал от меня то, что принадлежало ему, то есть торбу из-под ячменя, и взгляд его был все так же грустен.
— Теперь поищем пристанища. Нужно поехать в Гюл-хане — Дом роз, — сказал я.
— Ладно, поедем в Гюл-хане, — вздохнул Георге Ботезату. — Где он?
— Не знаю, надо поискать. Не может быть, чтобы в таком городе, который находится под властью его величества султана Мехмета, не нашлось постоялого двора под таким названием.
— Будем искать, конюший, но как?
— Очень просто, — ответил я, — будем идти и спрашивать, ноги нам даны для того, чтобы ходить, а язык для того, чтобы спрашивать.
