Первым позвал его прочитать письма Козмас-коробейник. Когда-то, давно уже правда, был и он хозяином. Была у него с одним армянином лавка в Прастове, торговал он тканями. Но армянин надул его, Козмас разорился и стал коробейником. В те времена, когда был он хозяином, он ненавидел и травил коммунистов: «Хотят продать, подлецы, родину и Христа, – вопил он. – На мою лавку зарятся. Бей их, ребята!» А теперь, когда обеднел, заплясал и он вместе с красными: хотелось ему разрушить этот подлый мир и отомстить армянину. «Кто богат и коммунист, тот болван. Кто беден и некоммунист – тоже болван». Вот он-то и позвал теперь учителя прочитать письмо.
– Эй, учитель, – сказал он ему, – вот если бы ты у меня был в товарищах, не лишился бы я лавки!
– Тогда ты бы не был с нами в горах, Козмас. Был бы с черными в долине.
– Ты прав, учитель, к черту лавку. Но все равно на душе кошки скребут. Да ладно, оставим это, давай-ка почитай письмо.
Взял учитель письмо и стал читать.
– «Дорогой мой брат Козмас. Все у нас хорошо, слава Богу. Одно беда: все больны, то ли с голоду, то ли с лихорадки. Не донимали нас еще – тьфу, чтоб не сглазить – изверги, ни красные, ни черные. Но как стукнет дверь, так сердце в пятки. Окотилась коза наша Пеструшка принесла трех козлят. Только все трое – чтоб ей неладно! – козлики. Заходил недавно в деревню старичок с белой мышкой в клетке, предсказывал судьбу. Но мы не пошли. А матери приснилось, говорит, шел сильный дождь, а потом выглянуло солнце. Мы пошли к попу, чтобы он растолковал. «Яснее ясного, – говорит поп, благослови его, Господи, – яснее ясного – хороший, счастливый сон: Козмас, говорит, скоро вернется». Это он, говорит, солнце».
– Я солнце! – закричал Козмас и расхохотался. – Бедная мамаша! Думает обо мне день-деньской, вот и снится.
Пошел учитель дальше, присел рядом с темнолицым верзилой. Тот растерянно и огорченно вертел в руках клочок бумаги и чертыхался от того, что не мог понять, что значат эти каракули. Но вот пришел учитель и все разобрал.
«Что ты делаешь, дурья твоя башка, в горах? Оставил меня одну-одинешеньку, рвусь я на части между домом, полем, козами и твоим отродьем. И кто тебе этой дурью мозги начинил, будь он прок- ляг? Ты мне пишешь, что воюешь за свободу. Что за чепуху ты городишь? Может быть, даст тебе, болвану, свобода чего-нибудь пожрать? Может, придет и поможет мне по хозяйству; снимет паутину в доме, вспашет поле, постирает, вычешет вшей у детей? А что ты мне обещал, бессовестный, когда брал меня замуж? Я ведь поповна, в холе да в неге выросла, а не какая-нибудь деревенщина! Так и знай: я не для такой жизни родилась! Возвращайся немедленно или я соберусь и уйду! За мной не один увивается – сам знаешь...»
– Хватит! Черт бы ее побрал! – закричал темнолицый и разорвал бумажонку на клочки.
Засмеялся учитель.
– Не унывай, Димитрис, мы тут такое дело затеяли! К черту баб! – сказал он и пошел к товарищам, собравшимся, в кружок и глазевшим на отца Янароса.
Прибыли два партизана, потные, довольные; на них были короткие пастушьи плащи, в руках дубинки, а руки – в крови. Они поманили Лукаса.
– Прими наши соболезнования, – сказали они, хохоча.
– Где ларец? – спросил Лукас, протягивая руку,
Достал первый из-под плаща большой серебряный ларец и протянул ему
– Бог в помощь, капитан Лукас, – сказал он с насмешливой ухмылкой.
– Не смейся, товарищ, – ответил Лукас. – Этот святой Пояс еще станет нашим боевым товарищем, вот увидишь.
Лукас заложил два пальца в рот, свистнул.
– Товарищ Алекос! – крикнул он.
И повернулся к гонцам.
– А одежда? – спросил он.
Второй «пастух» достал из-под плаща узел с одеждой.
– Вот, – сказал он. – Подштанники мы на нем оставили.
Он разложил на земле рясу, скуфью, пояс, пару грубых башмаков, толстые голубые носки и серебряный крест.
– Мы взяли и осла, и корзины. На дне было несколько фиг, мы их съели.
– Алекос – снова закричал Лукас.
Партизаны расступились, вперед выступил, прихрамывая, сытый, улыбающийся Алекос – повар, удравший из Кастелоса.
– Здесь! – крикнул он и вытянулся перед Лукасом.
– Отец Александр, – проговорил со смехом комиссар, – вот тебе ангельская схима, одевайся побыстрее! Есть у нас сложное дельце.
– Монах! – заорал Алекос, вытаращив глаза.
– Одевайся побыстрее, и не спрашивай!
Сорвал с себя Алекос китель и штаны, облачился в рясу, надел монашеский клобук, повесил крест на шею. Поднял руку, благословил мужчин и девушек, собравшихся вокруг него и покатывавшихся со смеху.
Лукас держал в руках серебряный ковчежец и поигрывал им.
