Прокопий переглянулся с Иоанном:
— По-моему, лучше придумать мы не сможем. Начинать надо уже сейчас — времени, до рассвета, совсем не много.
Цезарь утвердительно кивнул головой и еще раз внимательно посмотрел на пленницу, словно стараясь запомнить ее в том виде, в котором больше уже не увидит.
Акциния Наксоса вся армия знала под кличкой Акси Добряк, хотя добрым его постеснялась бы назвать и собственная мать. Впрочем, мать свою он никогда не видел, и что она могла бы сказать о своем сыне, ему было совершенно неинтересно. Он не был ни добрым, ни злым, никто бы не смог с уверенностью сказать, что когда-нибудь слышал его громкий смех или видел вспышку его ярости. Он был бесстрастен, абсолютно бесстрастен и рационален. На его малоподвижном лице навсегда застыла маска скрытого раздражения — маска человека, которому осточертел окружающий его мир. Если надо было быть жестким, например, отрезать кому-то ухо, чтобы заставить вернуть долг, его люди отрезали. Если калечить не было нужды, то обходились простым мордобоем, но в любом случае перед экзекуцией он, смотря жертве прямо в глаза, монотонно и едва слышно вещал ей о первородности добра и недопустимости зла, тайных происках алчности и стяжательства.
Акси шел впереди своего небольшого каравана: два массивных фургона, с десяток вьючных лошадей, погонщики, слуги и пара верных бойцов — Клешня и Мера. Вокруг догорали остатки деревни, сновали какие-то варвары, растаскивая все, что не разграбили до них. Наксос морщил нос от запаха гари, раздумывая о том, что армия наконец-то остановилась и, судя по высоте стен осажденного города, надолго. Значит, надо подыскивать место для заведения и, желательно что-нибудь понадежнее, поскольку, как подсказывал опыт, полотнище шатра никогда не рассматривалось пьяной солдатней как серьезное препятствие. Вино, шлюхи, гашиш — Акси имел лицензию имперской канцелярии на все виды разрешенных в армии развлечений, и, надо сказать, лицензия эта стоила ему немало. Приходилось платить чиновникам в столице, наместникам в провинции, военным из штаба стратилата, ну и, конечно же, форс-мажор, неизменно сопутствующий его делу.
Они уже выходили из деревни, когда Клешня толкнул Наксоса, указывая на каким-то чудом уцелевшую конюшню. Стены из колотого гранита, пара стрельчатых окон на самом верху и даже почти полностью уцелевшая соломенная крыша. На фоне бушующего огня, черных пожарищ и стелющегося серого дыма этот огромный, не затронутый войной сарай смотрелся, как мираж, наведенный колдовской рукой.
— Надо брать, хозяин. — Простоватый Клешня нетерпеливо теребил пострадавшую от правосудия Царского Города левую руку. Акциний и сам понимал, что этот сарай — настоящий подарок. Лучше и быть не могло, но это-то и останавливало. Акси медлил: не любил он сюрпризы и подарки, справедливо полагая, что за все рано или поздно придется платить. Да и внутренний голос надрывался от крика: «Не ходи! Не ходи! Не ходи!», а своей интуиции он привык доверять как никому, потому-то и был жив до сих пор.
Пауза затягивалась, но все терпеливо ждали в полном молчании, и только лошади, позвякивая сбруей, вытягивали шеи, пытаясь дотянуться до придорожной травы.
— Ладно, берем! — Наксос, обреченно махнув рукой, шагнул вперед.
Весь караван, устав от бесконечных переходов, вздохнул с облегчением и последовал за ним.
Они уже подходили к зданию, когда из-за развалин сгоревшего дома выскочил полуголый варвар с безумно-счастливым выражением на перепачканном сажей лице. В руке он держал пылающий факел, и его желание зашвырнуть его внутрь сарая ни у кого не вызывало сомнений.
Акциний остановил рванувшегося было Клешню:
— Убери нож. Это же гавелины. Тронешь одного — их тут же примчится с полсотни, чтобы выпустить тебе кишки. Да и нам заодно.
Он сделал шаг навстречу пробегающему мимо них дикарю:
— Эй, милейший. Не продашь ли ты мне свой факел?
Акси не знал ни одного языка, кроме общепринятого в империи туринского, но его язык жестов понимали буквально все. Вот и сейчас гавелин остановился, уставившись безумным взглядом на серебряный динар, блеснувший в руке Наксоса.
Потом они еще некоторое время размахивали руками и спорили, говоря при этом каждый на своем языке. Наконец варвар сдался и, сунув факел в руки Акциния, схватил динар. Довольно прицокивая языком, он развернулся и уже неспешно отправился туда, откуда только что прибежал.
— Если подумать, что к этой горящей палке прилагается еще вполне пригодный сарай, то получается не так уж и дорого.
После этой глубокомысленной фразы, которую Акси задумавшись, произнес вслух, весь караван взорвался хохотом. Гоготали погонщики и слуги, ржали, как лошади, Клешня и Мера, шлюхи в фургоне вытирали выступившие от смеха слезы. Смеялись все, кроме, естественно, Акциния — тот продолжал невозмутимо рассматривать свою покупку.
