— На гнилуху не дави, — повторил опер и поднялся. — Разговора не было. Но больше ко мне с этим не подходите.
Он поднялся, накинул кожанку и пошёл на выход. Ну, попробовать стоило. Теперь, значит, будем душить следака через адвоката или другими способами. Это же не один следователь — это система, и если угодишь в её жернова — перемелет. Вместо одного приедет другой. Тут Моржов прав — как там, здесь не работает. Вернее, работает не для всех.
— Ты на него не огорчайся, — сказал Моржов, глядя в окно. Семёнов ещё стоял там, подняв воротник куртки. — Его сыну в этом году должно было двадцать исполниться.
— А что с ним случилось?
— Да как сказать… должен был в армию идти в 94-м, но Трудыч договорился с деканом, пацана в институт устроил, вот и не забрали. И на войну не попал в итоге. Все думали, что пронесло. А осенью, год назад, его пьяный на машине сбил. Насмерть.
— Вот же блин, — проговорил я.
— И вот, — Моржов смотрел в окно. — Он себя всё терзал в мыслях, думал, может, надо было туда отправить, тогда бы машина не сбила, вдруг бы вернулся живым? Хоть какой-то шанс бы был. Но на вас посмотрел, и теперь думает: а если бы вернулся, то каким? И как дальше бы жить смог? Вот на вас смотрит, и на душе у него кошки скребут. По нему же видно.
Семёнов подкурил сигарету у Царевича, внимательно посмотрев на него, что-то спросил… а потом вернулся в кафе и сел напротив нас.
— Кто вообще тот мужик был, который там пропал? — спросил он. — Вот при Ваське слово даю, что дальше меня это никуда не уйдёт. Но мне нужно знать.
Я посмотрел на него, потом на Моржова. Вот Моржов понимает, он даже не спрашивал, что там случилось. Для него всё происходящее там было просто: или ты врага, или он тебя. И то, что здесь нас преследуют за то, что случилось там, для него было дикостью.
Ему можно сказать. А вот старый опер… Я посмотрел ему в глаза, немного подумал и решился.
— Журналист, — ответил я. — С камерой иностранного производства и «цейсовской» оптикой, калибра 7,62 на 51 натовского образца. И приклад там был ещё такой красивый, гладкий, дорогой, на нём тридцать четыре зарубки. Тридцать четыре пацана. Честный ответ для тебя?
— Вполне, — хрипло проговорил он.
С кухни пахло жареным, приготовили партию пирожков и чебуреков. Скоро сюда придут посетители. А Семёнов всё думал и думал, глядя на меня. Что у него на уме — сказать сложно, но мысли явно непростые. Скорее всего, в голове у него крутился вопрос, который задал Царевич. Но не то, что сделал бы сам Семёнов, а что сделал бы его сын, окажись он там. Или окажись он в прицеле снайпера.
Ну а я уже сделал на него ставку.
— Конкретику этот Ерёмин не говорит, — наконец сказал старый опер. — Но как-то раз обмолвился, что ему кто-то сказал в городе, будто парни Аверина в Грозном поймали то ли журналиста, то снайпера-иностранца, который притворялся журналистом. Поймали и порешили, он пропал. Не знаю, чё-за Аверин, но вам это должно больше сказать. И говорит следак, мол, показаний никаких нет, но надо колоть, потому что на них указали. Если явку напишет хоть кто-то, то можно будет сразу дело в суд передавать.
Хм… то есть, Ерёмин знает, что тут журналист на самом деле нифига не журналист, а снайпер. Но его это не останавливает, и он это даже всем озвучивает. Не считает это проблемой.
Чувствует, что может неплохо подняться на таком. А что, будет позировать перед иностранными журналистами, рассказывая, как восстановил справедливость. И устроят показательный процесс, вроде того, какой проведут над полковником Будановым через несколько лет.
— И для этого он приехал? — спросил я.
— Вот это точно знаю, что нет, — уверенно сказал Семёнов. — Его сюда сослали за какой-то косяк. Он московский, и его, короче, прислали в командировку в наши края, чтобы он расследовал одно дело. Ерунду какую-то.
— Что именно?
— Да это даже без нас он делает, там мелочи, — старый опер задумался. — А вам какие-то медали давали?
— Смеёшься? — я посмотрел на него. — Дадут, потом догонят и ещё дадут.
— Вот-вот, — Моржов закивал.
— А кому-то хотели дать, в городе парнишка живёт, из ваших. Получил ранение, якобы вытаскивая сослуживца. Его комиссовали, медаль приготовились вручать. Но вдруг выяснилось, что никого он не вытаскивал, да и вообще, у него самострел: сам себе ногу прострелил. Вот и следак приехал об этом выяснять, опрашивать, и у кого-то что-то узнал, и всё. Больше ничего не могу сказать.
— А ведь я знаю, про кого он, — сказал я, подумав немного. — Ерёмин же как раз при первом разговоре спрашивал про самострел. Я говорить не стал, но…
— Старый! — дверь открылась, в столовку заглянул встревоженный Царевич. — Подойди, там у Шустрого беда.
Я вскочил из-за стола, накидывая куртку на ходу, и мы быстрым шагом вдвоём с Царевичем бросились на помощь. Оба мента вышли следом, тоже не понимая, что случилось.
У беды, которая пришла к Шустрому, была фуражка и идеально чистая и выглаженная военная форма, ещё кожаная папка под мышкой. Майор Ерёмин стоял ровно, будто позировал перед фотокамерой.
