– Не знаю, – проговорил Призрак. – Честное слово, не знаю, хоть и превратился в духа. Сэр, позвольте, я тоже спрошу вас кое о чем. Что такое человек?
– Я не могу ответить.
– Скажу вам прямо, – продолжал Призрак, – нет горшей участи, нежели быть духом. Духу неведомо, кто он такой и как ему надлежит себя вести, особенно если у него нет места, где являться.
– Займи церковь, – предложил Эндрю. – При жизни ты частенько околачивался рядом с ней.
– Но никогда – внутри, – возразил Призрак. – Я всего лишь сидел на паперти и просил милостыню. И такой жизни, друг отшельник, я не пожелаю и врагу. Попробуй проживи на те гроши, которые мне подавали!
– Чего же ты хотел от бедняков? – хмыкнул Эндрю.
– Бедняки, как же! Скопидомы, скареды, скряги! Паршивого медяка и то им было жалко!
– Не мни себя единственным страдальцем на свете, – заметил Эндрю без малейшего сочувствия в голосе. – Страдать – таков наш общий удел.
– Меня радует только одно, – сказал Призрак. – Быть духом все-таки лучше, чем мертвецом, тем более мертвецом в аду. Среди живущих есть немало тех, кто знает, что после смерти окажется прямехонько в аду.
– Поведай же нам, как тебе удалось избежать столь великой чести.
– Не знаю, – повторил Призрак. – Может, меня помиловали потому, что лень – не такой уж страшный грех.
– Тем не менее твоя лень не мешает тебе собираться в Оксенфорд.
– Мне было сказано, что меня берут только потому, что не в силах остановить. По правде говоря, я обижен таким отношением, однако Оксенфорд важнее обид.
– Я тоже присоединюсь к ним, – сказал Эндрю, – если они, конечно, не возражают. Всю свою жизнь я стремился стать Божьим ратником. Мне казалось, что я утолю свое желание, удалившись от мира, но, к сожалению, ничего не вышло. В моей душе горит пламень веры – пускай не слишком жарко, но горит. Если бы вы знали, сколькими способами я пытался доказать истинность своего рвения! Я глядел годами на огонек свечи, отрываясь лишь затем, чтобы удовлетворить потребности тела. Я ложился спать только тогда, когда не мог больше бодрствовать. Порой дело доходило до того, что я засыпал за столом и пламя обжигало мне волосы и брови. К тому же свечи вводили меня в расход, а итог оказался плачевным. Я ровным счетом ничего не достиг. Понимаете, я смотрел на огонек для того, чтобы слиться воедино, ощутить внутри себя и падение листвы, и песню птицы, и великолепие красок заката, и хрупкую прелесть паутины, то есть стать одним целым со Вселенной. Но время шло, а шорох листьев оставался для меня бессмысленным звуком, птичьи трели не будили в моей душе ни единого отклика. То ли мне чего-то не хватало, то ли я неправильно подошел к этому, то ли те, кто похвалялся своими успехами, были бессовестными лжецами. Так или иначе, со временем я сообразил, что занимаюсь ерундой. Но теперь мне предоставляется возможность уверить себя и других в чистоте моих помыслов. Пускай я трус, пускай силы во мне не больше, чем в колеблемом ветром тростнике, все же посох в моих руках может при случае послужить оружием. Я постараюсь не убегать от опасности. Поверьте, мне стыдно за то, как я вел себя сегодня днем.
– Вы с леди Дианой стоите друг друга, – язвительно заметил Данкен. – Она тоже удрала, а уж до чего была грозна на словах!
– Вы ошибаетесь, милорд, – возразил Конрад.
– Что? Ты же сам сказал мне…
– Вы неверно истолковали мои слова. Поначалу она дралась пешей, а потом взобралась на грифона, и они стали отбиваться вдвоем: леди Диана топором, а грифон когтями и клювом. Она улетела только тогда, когда безволосые кинулись прочь.
– Что ж, тем лучше, – проговорил Данкен. – Значит, первое впечатление от нее было правильным. Выходит, единственный, кто не участвовал в битве, я сам.
– Вас ударили дубинкой по голове, – сказал Конрад. – Я бросился вам на помощь, так что, по-хорошему, победу одержали не мы, а леди Диана со своим драконом.
– Грифоном, – поправил Данкен.
– Ну да, милорд, грифоном. Я их вечно путаю.
– Думается, – произнес Данкен, поднимаясь, – нам не мешает заглянуть в церковь, пока еще светло. Возможно, мы отыщем там леди Диану.
– Как ваша голова, милорд? – справился Конрад.
– Побаливает, вдобавок на ней вскочила здоровенная шишка, но в остальном все в порядке.
Церковь не отличалась внушительностью размеров, однако при взгляде на нее возникало впечатление чего-то поистине грандиозного, во всяком случае то была не заурядная часовенка, какие обычно строят в деревнях. Благочестивые крестьяне возводили ее, должно быть, не один десяток лет: вырубали и обтесывали камни, громоздили их друг на друга, настилали пол, вырезали из древесины дуба скамьи, алтарь и прочие предметы обстановки, выделывали вручную шпалеры, что украшали когда-то стены. В церкви ощущалась грубая простота, обладавшая тем неизъяснимым очарованием, какое редко встретишь, как сказал себе Данкен, в куда более просторных и изысканных по оформлению храмах.
