Пока они разговаривали, гоблин выбрался из угла и двинулся по направлению к людям. Он был невысок ростом – где-то по пояс взрослому человеку; в его облике прежде всего бросались в глаза огромные, заостренные кверху уши и лукавое выражение лица. В одежде он, по-видимому, предпочитал коричневые тона; по крайней мере, именно такого цвета были и куртка, и штаны, плотно облегавшие его ноги, которые сильно смахивали на паучьи лапы, и колпак, утративший от старости всякое подобие первоначальной формы, и даже башмаки с причудливо загнутыми носками.
– Теперь тут можно жить, – заявил Шнырки, обращаясь к Эндрю. – Теперь тут не так воняет святостью, а то прямо деваться было некуда. Верно, придется поблагодарить грифона. Нет лучшего средства против святости, чем грифоний помет.
– Ты снова дерзишь! – процедил Эндрю.
– Пожалуйста, – фыркнул гоблин, – могу и уйти. Всего хорошего. Вот и проявляй добрососедские чувства…
– Минуточку, – вмешался Данкен. – Будь снисходителен, пропусти слова отшельника мимо ушей. Он слегка погорячился – должно быть, оттого, что у него не все получается так, как следовало бы.
– Вы так думаете? – осведомился Шнырки, покосившись на Данкена.
– Мне кажется, такое вполне возможно, – ответил Данкен. – Сэр Эндрю рассказывал мне о своих тщетных попытках разглядеть что-либо в пламени свечи. Правда, по-моему, праведниками становятся несколько иначе, но я могу ошибаться.
– А вы, похоже, будете потолковей, чем тот ссохшийся тип, – одобрительно заметил Шнырки. – Если поручитесь честным словом, что не подпустите его ко мне и заставите держать рот на замке, я исполню то, зачем пришел.
– Обещаю приложить все усилия, – сказал Данкен. – Так зачем же ты пришел?
– Мне подумалось, что я смогу помочь вам.
– Не слушайте его, – предостерег Эндрю. – Он вам так поможет, что потом хлопот не оберетесь.
– Прошу вас, не мешайте, – проговорил Данкен. – Что плохого в том, что я его выслушаю?
– Видите? – воскликнул Шнырки. – Каждый раз одно и то же. Он начисто лишен чувства приличия!
– Давайте не будем отвлекаться на прошлые обиды, – предложил Данкен. – Если у тебя есть новости, которыми ты готов поделиться, то мы внимательно слушаем. Сдается мне, новости нам необходимы. Кстати говоря, я надеюсь, ты сумеешь унять мое беспокойство.
– А что вас беспокоит?
– Тебе, вероятно, известно, что мы намерены углубиться в те земли, по которым сейчас рыщут Злыдни, то есть пересечь Пустошь.
– Да, это мне известно, – подтвердил Шнырки, – потому-то я и пришел к вам. Я могу показать вам лучшую из дорог и описать, чего следует опасаться.
– Вот истинный повод моих тревог. Чего ради ты собираешься помочь нам? На мой взгляд, Злыдни для вас – чуть ли не кровные родичи, не то что мы, люди.
– В чем-то вы правы, – признался Шнырки, – однако проницательным вас не назовешь. Быть может, причина в том, что вы знаете положение дел только понаслышке. Да, нам не за что любить людей. Мы – те, кого вы снисходительно называете малым народцем, – обитали здесь задолго до вашего появления. Затем явились вы, люди, вломились к нам без спросу, даже не потрудились узнать, будут ли вам рады. Вы не считали нас разумными существами, вы топтали наши права, относились к нам неучтиво, если не сказать презрительно. Вы вырубали священные рощи и оскверняли святыни, хотя мы стремились к тому, чтобы ужиться с вами, подладиться под ваш образ жизни. Вы явились к нам наглыми захватчиками, однако мы по-прежнему не таили на вас зла и рассчитывали, что сможем договориться к взаимной выгоде, на пользу тем и другим. Но вы не желали опускаться до разговоров с нами. Вы шли напролом, сгоняли нас с насиженных мест, вынуждали прятаться, и в конце концов мы озлобились; но в жестокости и склонности к насилию нам с вами не тягаться, и потому мы не столько сражались, сколько убегали. Я мог бы еще долго перечислять наши унижения, но вы, досточтимый сэр, все и так поняли.
– Я признаю справедливость твоих слов, – отозвался Данкен. – Естественно, у меня найдется что возразить, тем не менее с фактами, как говорится, не спорят. Однако ты лишний раз убедил нас в правильности наших подозрений. Если вы испытываете к людям ненависть, откуда вдруг взялось желание помочь? И как мы можем верить в искренность ваших стремлений?
